# Камни прошлого

Александр Балашов

Новую книгу писателя Александра Балашова литературоведы могут отнести и к историческому, и к приключенческому, и к детективному жанрам. Как говорит сам писатель: «Для меня нет «лёгких» или «тяжёлых» жанров, лично я предпочитаю только один литературный жанр — нескучный». В новой повести «Камни прошлого» следователь Игорь Лаврищев раскрывает тайны золотого перстня с алмазом «Звезда России», которым когда-то император России Александр I наградил бравого капитана Измайловского полка Павла Эссена за усердие в исполнении его секретных поручений. Казалось бы, уникальнейшая коллекция российских орденов и царский перстень с алмазом навсегда исчезают из России, но через столетия, через временной портал в центре современной Москвы, они напоминают о себе следователю и его приёмному сыну, посвятившему свою жизнь поиску исчезнувших в прошедших веках сокровищ. И невероятные истории из нашего прошлого, рассказанные мастером нескучного жанра, всё чаще воспринимаются не как фантазии писателя, а превращаются в известную многим реальность.

> Камни прошлого — это ступени в будущее.

> (Китайская пословица)


## МУЖ И ЖЕНА — НЕ ОДНА САТАНА

> «Живя рядом с покорным мужчиной, который с вами не ссорится, не пытается руководить в семье, не настаивает на своём мнении, не обольщайтесь тем, что его не волнует собственная бесхребетность. Очень даже волнует».

> (Из советов психолога)

С утра в московской квартире Лаврищевых разрывался телефон. Кто-то настойчиво добивался хозяев долгим дозвоном. Но час от часа вызов становился короче. Надежда дозвониться у невидимого абонента таяла с каждым новым безответным звонком.


Супруги Лаврищевы, хозяева квартиры, в безлюдном пространстве которой надрывался старый стационарный телефон, в половине двенадцатого по полудню только вышли из дачного посёлка и спешили, чтобы успеть на клинскую электричку. Игорь Ильич нёс полное ведро спелой клубники, аккуратно завязанное сверху марлей. Белоснежная материя была в ярко алых пятнах и напоминала Лаврищеву кровавые пятна. Их бывший следователь прокуратуры, а нынче молодой пенсионер, «стойкий оловянный солдатик», как назвал его начальник отдела, выпроваживая на пенсию, вдоволь насмотрелся за годы работы в правоохранительных органах.

— Маш, — плачущим голосом сказал Лаврищев, перекладывая увесистое ведро в другую руку. — Вот чего ради я должен тащить эти мятые, истекающие кровью, простите, соком, ягоды до платформы на своём горбу? Поставил бы ведёрко в багажник нашей безотказной «Вольво», тебя на переднее сиденье — и с ветерком!.. Мне ночью Гуево, деревня моя снилась… Мать просила кружку с водой подать… Жёлтая вся какая-то, будто высохшая… Как наяву её видел.

— Во-первых, я тебе не «Маш»! Сколько раз повторять? — сухо оборвала мужа бодро шагающая супруга. — Во-вторых, «пёхом», как выражаются в твоей дерёвне Гуево, ходить полезно. В-третьих, что это за «вещие сны»? Ты меня, Ильич, пугаешь своей мистикой.

Игорь Ильич только тяжело вздохнул в ответ.

Некоторое время супруги шли молча. Лесная дорога, густо усыпанная прошлогодней рыжей хвоей, сокращая путь по асфальту, прямиком выводила на маленькую станцию-платформу, где останавливались пригородные электрички.

— А я вот верю вещим снам, — сказал Лаврищев.

— Был опыт?

— Был, — вздохнул Лаврищев.

Супруга, пародируя мужа, часто пользовавшегося диалектными словечками, насмешливо спросила:

— Намедни?

— Да нет, — снова вздохнул Игорь Ильич. — Когда Юлиан уже на втором курсе учился. Он мне перед отлётом в Германию всё о воротах в прошлое говорил, о временном портале, что якобы при совпадении каких-то дня рождения ещё с чем-то, открывается в доме на Набережной… А я, как ты сейчас, всё иронизировал, посмеивался… Ну, дал он мне запасные ключи, чтобы я цветочки поливал раз в месяц…По пути с работы домой заехал к нему на квартиру, в свой день рождения заехал…

— Ну, и?… — явно заинтересовалась рассказом мужа Мария.

— Наполивался так, что уснул нечаянно…

— Надрался, что ли?

— Да нет, трезв был аки стёклышко, но впал, на свою беду, в вещий сон. Чудом не расстреляли фашисты… Слава Богу, что живой.

— Не пугай меня, Ильич! — остановилась супруга. — Как ты себя чувствуешь?

Следователь улыбнулся и ответил словами телевизионной рекламы:

— Прекрасно, я принимаю «Простамол».

— Как это можно в сон попасть? — снова бодро зашагала к станции жена следователя. — Ты мне ничего не рассказывал…

Игорь Ильич усмехнулся:

— И сейчас ничего говорить не буду.

— Это почему же? Что ещё за тайны мадридского двора?

Лаврищев ответил не сразу.

— Просто, если расскажу, то судье Басманного районного суда города Москвы, даже с приставкой экс, ничего не будет стоить отправить меня в психушку.

Супруга рассмеялась:

— Ильич, да если бы я хотела…

Она взглянула на часики и прибавила ходу.

— Ладно, не до твоих снов, Ильич! Как бы на электричку не опоздать.

— Булгаков советовал жене никогда не бегать за трамваями, а ты, душа моя, не бегай за электричками.

— Прибавьте шаг, любитель беллетристики! — отреагировала Мария Сигизмундовна, слыша за спиной тяжёлое дыхание «стойкого оловянного солдатика».

Лаврищев остановился, поставил на пенёк ведро с клубникой, промокнул носовым платком обильно выступивший на лысине пот. Передохнув с минутку, снова затрусил за своей сухопарой женой, решившей серьёзно поправлять его здоровье разрекламированными в Интернете методиками.

— Знаешь, зачем я тебя с дачи сорвала, Ильич? — спросила Мария Сигизмундовна.

— Не-а, — честно сказал Лаврищев, перекладывая ведро в другую руку. — Не знаю, дорогуша.

— Нужно помочь Юлиану устроиться в «Интеко».

— Кто такая — Интека?

— Ты не знаешь «Интеко»?

— Не знаком.

— Не прикидывайся, шут Лаврищев! Помнишь тот нашумевший процесс по иску к «Интеко»? Думаю, госпожа Батурина не имеет ко мне претензий. Братец-то её с носом остался. Но хорошо бы подключить Фомина. Он ведь после прокуратуры в «Интеко» попал. Целился, целился — и попал в яблочко. Не то что ты, Ильич…

— Фомин всю жизнь в связях, как в паутине был, — парировал экс-следователь. — Людей делил строго на две категории — нужных и ненужных.

— Ты, Ильич, явно проходил по второму списку…

— И весьма рад этому факту, — сказал Лаврищев. — Фомин до сих пор, думаю, свой первый список уплотняет, трамбует… Но, Машенька, сколько мусорное ведро не утрамбовывай — выносить всё равно придётся.

— Всем придётся, — неожиданно согласилась жена. — Только и сам Фомин у больших людей в первом списке. Сегодня, неподкупный ты наш из списка номер два, не ты, а именно он решает кадровые вопросы влиятельнейшей в строительном бизнесе компании. Он — Фомин! Твой шеф, уволенный, кстати, по недоверию. На взятке попался — и снова при делах… Да при каких делах!

— Бывший, — поправил Лаврищев.

— Что — бывший?

— Фомин — бывший мой шеф, — поправил жену Игорь Ильич.

— Я не об этом, — бросила Мария. — Я о том, что он опять и сват, и брат, и кум королю.

— Рад за него, ваша честь! — по привычке ёрничал бывший следователь. — Хотя заслуженный борец с коррупцией, если сравнивать его судьбу с аналогичными воровскими судьбами, достоин большего. Но и такой расклад недурён: и тюрьмы счастливо избежал, и нырнул под тёплый бочок к леди-миллиардерше…

Мария Сигизмундовна резко затормозила и всем корпусом развернулась к мужу.

— Я по-вто-ря-ю, — голосом судьи, не допускающего никаких контраргументов, сказала она, растягивая слова, — нужно помочь Юлиану. Помочь! И брось брюзжать и удивлять мир своей банальной демагогией. В нашем обществе люди делятся на две категории. На тех, кто умеет жить, и кто умеет брюзжать и философствовать.

Она обернулась и пришпорила окриком уставшего Лаврищева:

— А ну, не падайте духом, поручик Лаврищев! Ходу, ходу, философ!

Они снова зашагали по лесной дороге. В одной незримой связке: впереди (налегке) — неутомимая судья, за ней (навьюченный) — взмокший от пота следователь.

— А что за спешка с трудоустройством Юлика? — спросил Игорь Ильич. — Что, наш новоиспеченный Иммануил Кант полученное наследство уже профукал?

— Ты плохо знаешь моего сына, — не оборачиваясь, ответила Мария Сигизмундовна.

— Это я его плохо знаю?! — едва поспевая за супругой, воскликнул Игорь Ильич. — А кто все эти годы, пока он в Германии штудировал науки да похитителя камушков, этого Фридриха Ланге шугал по всей «бундесрепублик», кто был его связующим звеном с родиной? Я, его приёмный отец. Кто, наконец, диффенбахию, эту ядовитую гадость моей незабвенной тёщи, в его квартире поливал? Скромный следователь по особо важным делам товарищ Ларищев… Или — гражданин? А может быть, — господин Лаврищев? Звучит!

Мария Сигизмундовна только неопределённо хмыкнула в ответ:

— На господина ты, Ильич, со своей среднестатистической пенсией сильно не дотягиваешь.

И уже с нескрываемым сарказмом:

— Выперли со службы нашего принципиального и неподкупного, не предложив на поддержку пенсионерских штанов даже должностёнки магазинного сторожа…

«Яд, а не баба», — подумал Лаврищев, но жёсткую, хотя и справедливую реплику жены, пропустил мимо ушей, дальше развивая свою мысль о судьбе своего приёмного сына:

— Что, сказать нечего? Ладно, отучился, немецкий в совершенстве освоил, вернулся в родные пенаты — так начинай отдавать вложенное в тебя, работай! Тафай, тафай, камрат, как говорят немцы в плохих фильмах, арбайтен! Ан нет, два года прошло, как он закончил свой берлинский универ, и что? И ничего! Философствует… Но не в бочке, как Диоген. А в своих бесконечных путешествиях по Тюрингии, Баварии, Саксонии, а потом эти странные поездки в Лондон…

— Он служит.

— Где и кому он служит, Мария?

— Он служит благородному делу — найти и вернуть коллекцию царских орденов Эссена. Ей, милый, цены нет — историческая ценность. Вспомни, что наш президент о сохранении отечественной истории говорил, а? Он служит идее!

Лаврищев, не переносивший пафоса, считая его «торжественным враньём», поморщился после этих высокопарных слов супруги.

— Так ведь не Госхрану он, в конце концов, мечтает вернуть сокровища вашего прапрадедушки!..

— Какому ещё Госхрану? — взвизгнула Мария Сигизмундовна. — Эти сокровища принадлежат семье Эссенов. Семионовых-Эссенов! Нашей, то есть с Юликом, семье. А при чём тут алчное государство с вашим Госхраном?

— Частная собственность священна, но эта коллекция, насколько я знаю, была национализирована в двадцатые годы и хранилась в государственнос историческом музее… Я, душа моя, всё, конечно, понимаю… И про гордость за «белую кость», за родство с бравым капитаном Измайловского полка, про высокие идеалы нашего сына, — сбиваясь с ритма, одышисто говорил Игорь Ильич, — Но он, говорят факты — чистоплюй! Служить он рад, прислуживаться тошно!.. Вот ведь Чацкий, бля, двадцать первого века!..

— Не выражайся!

— Я так ярче выражаю свою мысль. Идеи кормят идеалистов, но сыт ими не будешь. Этот шизойдный пунктик — во что бы то ни стало найти эти проклятые камни из прошлого — доведёт его до сумасшедшего дома… Легенда, даже очень романтичная, Маша, не накормит! Были денежки, теперь — тю-тю…Теперь папа с мамой будут реанимировать свои старые связи, давно находящиеся в состоянии клинической смерти, кому-то звонить, просить, унижаться — короче, будем в «Интеко» топ-менеджером устраивать нашего несостоявшегося Канта.

Лаврищев перевёл дух, незаметно для жены сунул таблетку валидола под язык.

— Видно, припёрло, — продолжил он свой обличительный монолог, — раз тебя, мать свою, — в этом месте интонация приобрела едва заметное ироничное звучание, но, судя по походке жены, та уловила иронию мужа, — свою мать…взыскательного, но справедливого судью, с кем столько лет наш Кант не общался, снизошёл!.. И, укоротив гордыню свою, попросил помощи пролезть в богатенькое «Интеко». Кем возьмут? Теперь ему, пустившему бабкины деньги на ветер, наверно, уже неважно — переводчиком, советником, секретарём-референтом… Кушать хочется! И сразу же все работы стали хороши, выбирай на вкус… А деньги, они ни в «Интеко», ни в «Роснефте» — цементом или бензином не пахнут…

— Замолчи! — перебила его жена. — Ты его всегда ненавидел. Молча и тайно не-на-ви-дел! Я — любила. Да, справедливо обижалась… за его подлог с завещанием моих родителей. Ошибся, погорячился… С кем не бывает? Но всё равно: я своего мальчика любила и люблю! А ты ему завидуешь… Да-да, именно так: ненавидишь в глубине души и завидуешь.

Лаврищев в ответ только саркастически гримасничал — благо, что экссудья, советник юстиции, заслуженный работник юстиции, шагавшая впереди, не видела этих клоунских выходок своего муженька. Лаврищева-Семионова была увлекающейся натурой. Если её вдохновила тема, то заключительное слово на процессе могло звучать более часа. Мария Сигизмундовна села на своего конька, который уже, не слушаясь уздечки, понёс по кочкам и рытвинам:

— Я люблю, ты — тихо презираешь…Вот в чём наша разница по отношению к гениальному мальчику. А если разобраться, то это ты виноват, что у него такая судьба. Ты совершенно не занимался Юликом. Он рос, по сути, сиротой при живом отце, то есть отчиме… Вот он и стал философом. Разве это профессия для жизни — философ? Что-то я никогда не видела объявлений в газетах или на сайтах: «Требуется философ. Зарплата высокая».

— Он не философ. Философ — Диоген в бочке из-под селёдки, — возразил Лаврищев, улыбаясь одними глазами. — Просто закончил философский факультет Берлинского университета. Такие «философы» в «Интеко», «Росатоме», «Роснефте» и прочих корпорациях со звучными названиями неплохие денежки зашибают. Сейчас у всех одна философия, Маша, — деньги. Даже у Всевышнего в церкви не любви, не радости, не здоровья, а прежде всего денег просят… И ведь даёт! Стучите на своего ближнего — и вам откроют! Но не Он, не Он даёт этот симулятор радости и счастья — деньги… Христос был бессребреник, симулятор счастья — это, Маша, проделки Дьявола-искусителя…

— Хотя бы ты, Ильич, не философствовал! — вернула мужа на землю супруга. — И твои нападки на Юлиана не имеют под собой никакого основания. Ты ошибаешься, Ильич, что он живёт какими-то фантазиями по поводу коллекции Пауля Эссена, как ты говоришь, иллюзиями. Я хоть и не общалась эти годы с сыном, но внимательно отслеживала все аукционы на лондонском аукционе «Сотбис». В конце прошлого года продавец, пожелавший остаться неизвестным, выставил на торги знак ордена святой Анны с бриллиантовыми украшениями и звезду ордена святого Станислава первой степени… В тот же день раритеты были проданы за очень кругленькую сумму, которая тебе, Ильич, с твоим кодексом чести и не снилась.

Лаврищев, услышав эту информацию, остановился, как вкопанный, глотая настоянный на сосновой хвое воздух открытым ртом. Он уже не ёрничал. Загорелая лысина покрылась испариной.

— Ты чего? — спросила жена, думая, что муж со своей стенокардией напряжения не выдержал заданного ею темпа ходьбы.

— Это он был продавцом, — тихо сказал Игорь Ильич, массируя левую сторону груди. — Мне, дураку, об этом ещё после сна в его чёртовых воротах нужно было догадаться… Он продавец. Больным сердцем это чувствую…

— Да кто — он?

— Юлик…

— Не факт, — покачала головой Мария Сигизмундовна. — С чего ты взял? Коллекционеров, и весьма состоятельных джентльменов, на Западе хватает. А такие музейные раритеты для них мечта, а не экземпляр коллекции. Денег не жалеют на сверкающие цацки.

— Нет, я точно знаю — это он!

— Что, думаешь, напал-таки на след пропавшей коллекции?

Лаврищев залез пальцами под марлю, вытащил горсть ягод и отправил их себе в рот, выкрасив соком руки и рот.

— Теперь я понимаю, как он через свой временной портал, ворота в другое время раз в год, в свой день рождения проходит… И находит по частям коллекцию. — сказал он, вытирая рот белым платком, окрашивая его красным соком спелой клубники.

— Что ты несёшь?

— Клубнику в ведре…

— Что та несёшь, какие ворота? Какой портал?

Лаврищев присел на пень у дороги, промокнул вспотевшую лысину большим клетчатым платком.

— Квартира в элитном доме на Набережной, сказал он, — это не просто, Маша, квартира его бабушки с дедушкой… Это — ты только не падай ни в обморок, ни в истерику! — это, действительно, ворота в другие времена. Представь себе: в центре Москвы — и тако-о-о-е!.. Ни в какие ворота не лезет!

Теперь пришёл черёд удивляться супруге. Мария Сигизмундовна замедлила шаг, потом остановилась, обернулась, прикусив нижнюю губу и выражая тем самым высшую степень своего недоумения.

— Что за бред, Ильич? — спросила она. — Я, можно сказать, родилась в этой квартире, ты столько лет сам в ней прожил… Какие, к чертям собачьим, порталы с воротами?!.

— Спокойствие, только спокойствие…

— Нет, ты сказал «А», говори и «Б»! Через какой такой портал он находит ордена с камушками? Через морской порт, что ли?

Лаврищев рассеяно улыбался, ругая себя последними словами за свой несдержанный язык. Он ответил не сразу, напряжённо думая о чём-то своём.

— Эй, Ильич! Спускайся на землю! Или снова в своих «воротах в прошлое» заснул? — вывела мужа из ступора супруга. — Так ты поможешь нашему мальчику с «Интеко»?

Лаврищев снова приложил платок к лысине, грузно поднялся, взял в руки ведро с дачным урожаем клубники, казалось, обрёл второе дыхание. Лаврищев даже прибавил ходу и забежал шага на два вперёд, чтобы заглянуть в глаза супруге.

— А вы, мадам, уже просили Юлиана?

Мать Юлиана вздохнула:

— Для полного прощения нужно время. Но чувствую, что это время на подходе.


Информация жены о продаже неизвестным двух редких царских орденов первой половины 19 века неожиданно возбудили мужа, будто он, позабыв о пройденных километрах, обрёл второе дыхание. Лаврищев повеселел и даже изобразил какой-то странный танец — смешно сплясал не то «барыню», не то кавказскую лезгинку. И всё это проделал с глуповато-счастливым выражением лица, не выпуская из рук ведра с клубникой.

Мария присела на какую-то корягу, глядя смеющимися глазами на развеселившегося мужа:

— Ну что тебе сказать? Был ты клоуном, клоуном и остался…

— Прости, душа моя, — задыхаясь после ритмичного танца, бросил Лаврищев. — Мы ведь из простых, не августейших кровей будем… Слушаюсь безоговорочно и повинуюсь. Будет ему и «Интеко» и пиво с раками. Я ведь, душенька, всегда тебя во всём слушаюсь. И даже на рекомендованную тобой диету с великой радостью сел.

— С радостью? — подняла брови Лаврищева-Семионова. — То-то у тебя, Ильич, первую неделю лицо было такое грустное… Вставай. На одну электричку уже опоздали, теперь бы на часовую поспеть.

Лаврищев, всё ещё ёрничая, отдал честь, приложив руку к виску.

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

— К пустой голове руку не прикладывают.

— Так точно, ваше высокопревосходительство!

Второе дыхание снова превратилось в первое. Лаврищев отстал от супруги на пару шагов и сказал жалобным голосом:

— Диета, ваше сиятельство, — или лучше так, свет дальнозорких очей моих, — со мной творит чудеса, коль я ещё жив… Я и сам, душа моя, давно заметил, что если не кушать жирное мясо, бутерброды с икрой, не пить пиво с рыбкой — морда, ты права, становится меньше… Но — грустнее.

Жена невольно улыбнулась удачной шутке мужа. Вслух же сказала:

— Я всегда говорила, что ты не ту профессию в жизни выбрал. Колун так и не умер в душе твой, Ильич… Но запомни, дружок: я, наконец, возьмусь за твоё здоровье самым серьёзным образом.

— Только запомни, подруга, — задыхаясь от быстрой ходьбы, ответил тучный Лаврищев. — Из всех овощей больше всего я шашлык люблю.

— Вот, блин, гурман доморощенный!

— Блины я, Машенька, тоже обожаю. Только вот каждый первый блин у меня в коме…

— Иди молча, Петросян недоделанный!

Игорь Ильич промолчал. Знал, что властная жена, засунувшая его за годы совместного проживания под свой каблучок, не терпела никаких возражений.

## РАЗОЗЛЁННЫЙ КАБЛУК — ЭТО КОПЫТО

> «В каждом человеке намешано всего понемножку, а жизнь выдавливает из этой смеси на поверхность что-нибудь одно».

> (А.и Б.Стругацкие)

Мария Сигизмундовна, женщина из семьи потомственных интеллигентов, московских снобов Семионовых-Эссенов в третьем (или даже четвёртом!) поколении, терпеливо сидевшая на «диете Малышевой», всегда заботилась о состоянии своего опорно-двигательного аппарата — руки её были свободны от любой поклажи. После очередной передачи «Здорово жить», где говорилось, что для долгой и здоровой жизни нужно ежедневно проходить не менее пяти километров пешком, она настояла, чтобы на дачу пенсионера Лаврищевы ездили не на машине, а на электричке. Путь от платформы до дачного домика (с учётом обратной дороги) составлял более семи километров. Несмотря на то, что этот марш-бросок отнимал у неё последние силы, оставшиеся после дачного отдыха, на автомобиле, как «совершенно вредном, опасном и экологически нечистом изобретении человечества», она решительно поставила жирный крест.

Бывший судья суда одного из столичных районов не терпела апелляций. Да тому и не к кому было апеллировать: в семейной иерархии над Марией Сигизмундовной никто не стоял. В семье с неё начиналась вертикаль власти, ей она и заканчивалась.

Игорю Ильичу оставалось только привычно играть роль мужа-подкаблучника. Все мы, как утверждал ещё великий Шекспир, в театре под названием «Жизнь» играем ту или иную роль. Какая достанется при их распределении ролей от Главного Режиссёра, ту и играем. По-разному играем — талантливо, «так себе» или вовсе бездарно. Но — играем. Либо, как Игорь Ильич, через силу доигрываем.


Роль мужа-подкаблучника не было амплуа Лаврищева. Играл он её вяло, шаблонно. Можно сказать, не играл, а уже доигрывал… Как тот актёр, уставший всю жизнь говорить на сцене одну и ту же фразу: «Кушать подано». А других слов (даже в массовке) строптивый режиссёр ему не предлагал. Игорь Ильич, отслуживший когда-то срочную в артиллерии, любил говорить, что слушает жену с открытым ртом по старой привычке артиллериста.

Но когда семейный режиссёр терял бдительность, способный актёр, ставший докой в навязанном ему амплуа, легко обводил постановщика спектакля вокруг пальца и становился «тихим бунтарём». Тихим, потому что не терпел семейных скандалов. Правда, часто его внутренний бунт имел странную форму: он украдкой брал ключи от машины, хранившиеся в старом фамильном серванте, и на цыпочках, будто цыган, уводивший из конюшни коня, шёл к недавно приобретённой семейной железной лошадке — автомобилю «Вольво». А, выбравшись на МКАД, давил на газ, испытывая… нет, даже не радость, а то, что его любимый внук Максим называл одним коротеньким и не до конца понятным Лаврищеву словом — «кайф».


Ещё великий Гоголь задолго до наступления эры автомобилизма в России, назвал не только две главные наших беды, но и указал на основную причину высокой аварийности на дорогах. Правда, это никак не сказалось на снижении грустной статистики. Ведь какой русский и сегодня, когда на каждом километре по три камеры, не любит быстрой езды! Особенно когда под капотом больше сотни «лошадок». Скорость верного автомобиля создавала иллюзию побега из его невыносимого семейного ига длинною в одну человеческую жизнь.

Оставаясь один на один с любимой и верной «лошадкой», которая напоминала ему годы его стремительно пролетевшей молодости, он невольно вспоминал волевое, будто вырубленное из холодного белого мрамора лицо супруги. Нет, лицо Марии Сигизмундовны было ещё по-своему прекрасно. Оно было по-своему красиво именно в своей монументальности. Лишённое малейшего отпечатка любой живой эмоции («экологически чистое», как про себя говорил Лаврищев о «высоком челе» супруги), полное горделивой значимости (отпечаток судейской профессии остался на внешнем облике и после выхода «заслуженного работника юстиции» на «заслуженный отдых») — это лицо, стоило ему оглянуться, вдруг пугающе всплывало в зеркале заднего вида. И тогда глаза его тухли, и он невольно кривился, будто откусил кусок кислого яблока. Он вдавливал педаль газа в пол автомобиля, будто хотел оторваться на сумасшедшей скорости от этого фантомного преследования.

Лицо мраморной «Галатеи» давно уже было нелюбимым и даже постылым. Но даже бешеная скорость не помогала освободиться от чувства постоянного присутствия Марии Сигизмундовны в каждом его шаге. Скорость, за которой неизменно прилетали по почте немалые штрафы, давала только иллюзию отрыва. Убежать от самого себя и судьбы, казалось Лаврищеву, ему уже было невозможно. Да, если говорить начистоту, и не очень-то хотелось… К любому положению (даже под каблуком) человек со временем привыкает. А привычка — это наша вторая натура.


Хотя несколько раз за всю свою брачную жизнь Игорь Ильич всерьёз задумывался: а не развестись ли ему с Марией Сигизмундовной? Собраться с духом и разрубить одним махом этот гордиев узел. Что тут героического? Тысячи, миллионы людей по всему свету это уже проделали, некоторые не по одному разу… И ничего. То-то и оно, что н и ч е г о: живут, работают, платят алименты… Но потом сам себе говорил: нет, брат, Мария — женщина властная, привыкла обвинительные приговоры выносить. Судья, как пить дать, тогда отберёт у него дочь Ирину, в которой Лаврищев, пока дочка не отпочковалась, души не чаял. «Ладно, подожду, пока Иринка окончит школу, и уж тогда…» — успокаивал он сам себя.

Потом Ирина поступила в вуз. Тоже решил подождать — вот закончит свой мединститут, потом ординатуру, начнёт самостоятельно работать врачом… Всё так и случилось. Ирину Игоревну оставили работать в крупном столичном кардиоцентре, дочь нашла своё призвание в медицине. Всем было ясно, медицина — это её путь. И Игорь Ильич понимал: врач из неё получится. И, судя по доброму сердцу, очень даже неплохой врач.

Но ничего в жизни следователя Лаврищева от этих провалившихся от удручающего бездействия переворотов (как незабвенное ГКЧП) не изменилось. Так и не решился он топором, с одного маху, разрубить давно поржавевшие цепи Гименея или — как его? — этот чёртов гордиев узел. Банально, но это именно так: ко всему человек привыкает — к славе, к холуйству, к власти. К цепям — тоже.

Видно, не рождён Игорь Лаврищев был узлорубом, как его более молодые, успешные и послушные любым приказам начальства коллеги. Конформистам во все времена жилось гораздо лучше, а главное — легче, чем нонконформистам. Это Лаврищев за годы работы в следственных органов испытал на собственной шкуре. Конформисты обладают гибким умом и сообразительностью. Возбудить уголовное дело против предпринимателя N? Да никаких проблем, пожалуйста, уважаемый Иван Иванович! Ваше слово — закон, ваша благосклонность — лучшая награда.

А что же наш отечественный нонконформист, то есть полная противоположность «человеку гибкому», легко гнущемуся перед теми, кто хоть на ступеньку да повыше него самого стоит на общественной лесенке? Он далеко не дурак, он общителен, доброжелателен, не склонен осуждать, но страсть как любит иметь своё, — и не дай Бог, отличное от мнения начальства! — мнение. Ум нонконформиста не гибок. Как, впрочем, и спина. Он упрям и не крутится, как флюгер, при малейшем колебании ветра. Такие «негибкие» и «невертлявые» водились в России во все времена, как до реформ, так и после них. Во всех общественно-экономических и политических формациях. И очень редко этот тип людей в «табеле о рангах» занимал верхние строчки. Русский чиновник, получив хоть минимальную власть над ближним, даже если он не берёт взяток (во что, признаться, верится с трудом), устоять против лживых, но таких сладких слов, ужимок и прыжков подхалимов и лизоблюдов не в состоянии.

Тех, кто имеет своё мнение, по железобетонному мнению вельможи, — просто опасен. Наверное, именно поэтому Фёдор Достоевский утверждал, что «для человека нет ничего труднее собственного мнения». Трудно его сформулировать, постоянно поддакивая власти, но ещё труднее — отстоять его. Хотя бы перед своим гладеньким и гаденьким альтро эго, «вторым я».

## СЛУЧАЙНЫЕ СВЯЗИ СЛЕДОВАТЕЛЯ ЛАВРИЩЕВА

> «На морском песочке я Марусю встретил…»

> (Из песни)

Мария Сигизмундовна ещё в начале своей судебной картеры благоразумно отказалась от роскоши иметь собственное мнение. Советский судья и собственное мнение — две вещи несовместные (слово из активного словаря А.С.Пушкина). Это золотое качество очень нравилось начальству по всей вертикале: от молчаливого низа, середины и самого верха правящего «перпендикуляра». И разве могла стерпеть это самое «собственное мнение» у своего мужа, следователя по особо важным делам Игоря Ильича Лаврищева? Вопрос риторический.

Семонова-Эссен (такая двойная высокопарная фамилия была у Марии Сигизмундовны) с юных лет, когда мечтают об алых парусах и принцах на белом коне, уже была переполнена мыслями и мечтами о лёгком подъёме по крутым ступеням служебной лестницы. И теперь, глядя на муженька со своей покосившейся колокольни, она частенько упрекала Лаврищева за его главный недостаток — за отсутствие «здоровой амбициозности». Человек, всю жизньучила мужа жена, должен ставить перед собой, если и не высокие, то хотя бы практичные, полезные, то бишь прагматичные, цели. Курочка, она хоть и глупа, да по зёрнышку, по зёрнышку…

Это и есть здоровый прагматизм, который, по мнению работника райсуда, давным-давно пришёл на смену бесполезному советскому романтизму.

— Ты вот в своё свободное время на диване с книжками в обнимку валяешься, — назидательно вдалбливала она в стремительно лысевшую голову мужа. — На кой чёрт тебе эта бесполезная беллетристика? Тебя не Достоевский со своим «Идиотом» и даже не Шерлок Холмс должны вдохновлять, а заповеди великого американца Фреда Дэвида, говорившего своим подчинённым: предлагайте мне только идеи, сулящие выгоду!

— Райкин, душа моя, если помнишь, предлагал к ноге балерины динамо-машину прикручивать, — возражал следователь. — Зачем впустую ногою вертеть? Не прижилось… Не прагматики мы, видать…

— Дурак ты, Ильич, дубина гуевская! — клеила ярлыки супруга. — А вот американцы прагматики. Потому так хорошо живут, а мы, идиоты, Достоевским гордимся, хотя никто его уже давно не читает. И правильно, что не читает. Умирает великая русская литература. Тихо, безсславно, как никому уже не нужный пенсионер, умирает… На смену литературному идеализму идёт великий век-прагматик.

— Он нас, голуба моя, и доконает окончательно, — смеялся, не вставая с любимого дивана, Игорь Ильич. — Что немцу хорошо, то русскому смерть.

Реплика мужа за живое задела жену.

— Дарвин утверждал, что человек разумный произошёл от приматов, — сказала она. — А человек успешный происходит от прагматов.

— Это что за неизвестный науке зверь?

— Прагмат — это тот, кто не будет тащить в дом все эти книги, которые захламили нашу квартиру, а будет делать ля себя и семьи полезное практическое дело.

Лаврищев рассмеялся:

— Я, ваша честь, тоже открытие сделал. Уверен, что человек стал человеком, когда научился писать и читать.

— А книжные магазины сегодня в стране, ставшей на прагматический путь, пачками закрываются! — парировала Мария Сигизмундовна.

Но следователь не сдавался.

— Поверь, душа моя, что криминал в обществе и все экономические кризисы начинаются с кризиса духовного, — сказал Игорь Ильич.

— Тут нет прямой зависимости! — упрямо стояла на своём заслуженный работник юстиции. — Нарушения закона случаются и в годы расцвета, и в кризисные времена. Всё дело, как относиться к закону.


Лаврищев давно понял, что судья Лаврищева-Семионова была из тех, принципиальных отечественных судей, давно усвоившая главный постулат нынешней юриспруденции — все равны перед законом, но некоторые всё-таки равнее…

«Равнее», считала она, всегда из рода прагматиков. Он, прагматик, ставит маленькие (тактические) и большие (стратегические) цели. Низкие и высокие. Но все — неизменно полезные. С реальным доходом. Потому, пассуждала Мария Сигизмундовна, побеждённые русскими немцы живут в несколько раз лучше самих победителей. Ведь немцы — европейские прагматики, а русские — неисправимые романтики. Как её увалень-муж, эта гуевская дубина стоеросовая.

Романтики, конечно, тоже ставят цели. Но какие-то нелепые и совершенно непрактичные, несмотря на их «высокость». Такие, как обещанный к 1980 году «коммунизм». В фантазиях далёких от «научного коммунизма» сограждан, начиная с объявленного всем года, из кранов на шестиметровых кухнях потечёт фруктовое вино и жигулёвское пиво. А в рот (на закуску) начнут с облупленного потолка падать засахаренные райские яблочки из бабушкиного варенья. И кругом — сплошной рай: РАЙисполком, РАЙком партии, РАЙонный суд.

Впрочем, чем бы занимался суд в раю, Мария Сигизмундовна так и не придумала. Хотя и последнему дурню в обманутой стране было ясно: в Раю земному суду места нет. Нет человеческих пороков — нет и преступлений. А коли так, то нет и работы для правоохранительных органов и законников всех мастей. Так что отсрочка в приходе «объявленного коммунизма» спасли в СССР тысячи судей, законодателей, следователей и в целом органы внутренних дел от неизбежной безработицы.


Лаврищев считал, что можно жить и без всяких там высоких и не очень высоких целей в жизни. Просто жить — это, считал следователь, не раз рисковавший своей жизнью, уже великий дар. Чего тут огород городить из высоких и частенько лживых слов…

— Знаешь, Маша, — как-то сказал он, выслушав лекцию жены о его полной неприспособленности к рыночной жизни, где человек человеку — конкурент. — Знаешь, Маша, для меня счастье в одном: был бы на свете человек, кому от тебя нужно только одно.

— И что же это такое — «одно»?

— Чтобы ты был жив и чтобы у тебя всё было хорошо.

— И у тебя такой человек, конечно, есть, — со злой иронией в голосе предположила супруга.

— Есть, — кивнул Лаврищев. — Это моя мать.

— Ах да! — воскликнула Мария Сигизмундовна. — Я совсем забыла, что раз в году вы пишите друг другу письма. Похожие друг на друга, как милицейские протоколы под копирку. Эпистолярный жанр, друг мой, — атавизм. Купил бы ей мобильный телефон и позванивал бы в своё Гуево или эсэмэски слал…

Лаврищев вздыхал:

— Там зона неустойчивого приёма. Да и не технического склада моя мать… Слова улетают, написанное остаётся. Письмо — документ времени, а СМС — иллюзия документа.

Супруга пожимала плечами:

— Я ещё раз убеждаюсь, какой ты раритетный экземпляр. Утопист по складу ума. Консерватор, короче.

Лаврищев улыбался:

— Консерватизм — это борьба вечности со временем. Горжусь, ваша честь, данной мне характеристикой.

Однако упрёк жены был явно не по адресу. Игорь Ильич ни о чём таком утопическом никогда не грезил. Он — «просто работал». Сначала в Судже, маленьком райцентре под Курском, потом за усердие в «деле поимки хулиганов и бандитов» пошёл на повышение — перевели в Курск. Женился он сразу же после армии, когда поступил на службу в суджанскую милицию. Ему шла к лицу милицейская форма. «Нашему молодцу — всё к лицу!» — всплеснула руками мать, когда Игорь в парадном кителе и новеньких хромовых сапогах приехал домой, в деревню Гуево. Сын тогда поправил: «В милиции, мама, говорят — нашему подлецу — всё к лицу».


В Судже, в Гончарной слободе (так этот район назывался спокон века), он встретил девушку Галю Деревянко. Красивая, фигуристая Гала, как её называли в районе, работала официанткой в единственном суджанском ресторане. Не прошло и трёх месяцев после их «торжественной росписи» в ЗАГСе, как Гала, забыв про свой новый статус жены и верной спутницы жизни, вернулась к привычной жизни, не отличавшейся целомудрием. Вдино, права была мать Лаврищева, не раз говорившей, что запретный плод всегда сладок. О той, прежней жизни Галы, сержант милиции Лаврищев ничегошеньки не знал: у молодого милиционера, впервые ощутившего сладостную близость с женщиной, просто не хватило времени, чтобы узнать будущую жену получше. А, быть может, он просто не хотел знать то, что знали многие «на районе». Узнал, когда в той же Гончарной слободе, где он и встретил Галу, Игорь, участвуя в своей первой серьёзной операции, вытащил в одних трусишках свою благоверную из воровской блат-хаты. Там она ублажала сразу трёх изголодавшихся по бабам зеков, сбежавших с зоны. Тогда он первый (и, как надеялся, последний) раз ударил женщину. Ударил, когда выводил уже одетую Галу из хаты на улицу…

На улице было холодной, шёл снег, а Гала, накинув на комбинацию шубку, вдруг обернулась и «со значением» подмигнула Игорю, как это делают неразборчивые в клиентах вокзальные проститутки. И тогда он ударил её. Ударил и испугался, увидев, как из носа близкой и, как ему ещё вчера казалось, любимой женщины закапала на белый снег алая кровь. С того момента он не переносил женских слёз и кровавые следы, где бы их ни встречал следователь Лаврищев за свою долгую профессиональную жизнь.


С Галей он развёлся только через три месяца. Да и то по требованию своего милицейского начальства. И если бы не начальство, которое не терпело пятен на мундирах сотрудников, Лаврищев вряд ли бы вообще разошёлся с первой в его половой жизни женщиной. Других партнёрш он пока просто не знал и, скорее всего, со временем простил бы «моральное падение» своего «Галчонка». Но, как известно, история (даже, если это и аморальная история) не имеет сослагательного наклонения.


Заместитель начальника ГОВД по политической части майор Бурцев, считавшийся в суджанском ОВД умным человеком, так как имел незаконченное высшее образование, прочёл молодому сержанту Лаврищеву нудную нотацию. Он с час бубнил ему о том, что жена советского милиционера, как и жена цезаря, должна быть вне подозрений. И что сегодня «эта наводчица» изменила ему, а завтра родину продаст. За сущие гроши продаст, не поперхнётся. С этой мыслью Лаврищев в общем-то был согласен, хотя, странное дело, коварную изменщицу Галю, которой хотели припаять срок как воровской наводчице, ему было жалко. Ненависти не было, а вот жалость была. Благодаря Игорю, который не стал мстить, подтасовывать и передёргивать факты, Галю не посадили. А вот у Лаврищева неприятности по работе возникли.

— Если хочешь чего-то добиться в нашем деле, — сказал ему после «разбора полётов» майор Бурцев, — то ты должен всячески изживать в себе свой главный недостаток.

— Какой? — виновато спросил Лаврищев.

— Жалостливый ты больно, парень. А это нехорошо. Богиня правосудия, она с мечом и завязанными глазами. С мечом возмездия, понял?

— А глаза кто ей завязал?

Заместитель начальника по политической части с прищуром посмотрел на Игоря.

— Скульптор, вот кто!

— А если бы повязка была прозрачной, — сказал Игорь, — то многие из осуждённых сейчас бы на свободе были…

Майор испытующим взглядом прожёг наивного сержанта.

— Ты или дурак на самом деле или прикидываешься, что ещё хуже… Короче, я тебя предупредил. Жалко должно быть где?

— Где? — эхом отозвался Лаврищев.

— У пчёлки в жопке, а не у мента в заднице! Понял, сержант?

— Так точно! — как бравый солдат Швейк, ответил Лаврищев, пытаясь спрятать свою обаятельную улыбку. Не всем, правда, она казалась обаятельной. Вышестоящее начальство (практически везде, где бы ни работал Игорь Ильич) почему-то воспринимало её, как издевательскую. Серьёзные люди — особенно во внутренних органах — шуток и улыбок не переносили. Милицейские начальники во все времена считали, что у человека за юмор отвечают зубы.

— Чего ты козыряешь, салага? — оскалился майор. — К пустой голове руку не прикладывают. И ты не лыбся, не лыбся, а лучше подумай, подумай над моими словами. Хорошо смеётся — кто?

— Кто смеётся последним, товарищ майор! — отчеканил Игорь.

— Ответ неверный! — буркнул Бурцев. — Хорошо смеётся тот, кто смеётся без последствий. Заруби это у себя на носу, сынок!


Советы бравого майора Лаврищев тут же предал забвению: Игорь тогда и не думал ничего «изживать», а тем более ничего «зарубать». День прожил — и слава Богу. На хлеб, колбасу хватает — и ладненько… Но время само его подгоняло то окриками, то пинками «непосредственного начальства». А может быть, умнел с годами, стараясь не отстать от времени. Помнил армейскую заповедь: не успел в столовую — голодным останешься. Служил он военным водителем в группе советских войск в Германии, видел, с каким уважением немцы относятся к своим инженерам, учителям, врачам. Быть образованным, значит, быть успешным. Значит, зарабатывать гораздо больше, чем дворник или сторож без образования. Больше зарабатывать — лучше жить.

Такой «прагматизм», который личный шофёр командира части Стоноги пусть из окна своего «козлика», но всё-таки наблюдал безусый русский солдатик из-под Курска, был ему вполне понятен и близок. Увы, у себя на родине Игорь частенько наблюдал обратное: врач, проучившийся семь лет в мединституте, или толковый инженер-изобретатель зарабатывали не больше слесаря-выпивохи, гордо называвшим себя «рабочим классом». «А чего ты хотел? — просвещал его майор Бурцев. — Мы живём при диктатуре пролетариата. Вождь этого пролетариата ничего не говорил про зарплату интеллигенции, за то, я сам это неоднократно читал, призывал учиться, учиться и ещё раз учиться. Всю жизнь учись, Лаврищев! А дураком всё одно помрёшь, если начальство уважать не будешь».

Но случайное семечко, посеянное в его голову в маленьком немецком городке Стендаль, через несколько лет всё-таки проросло, обещая в будущем дать неплохие плоды. Через шесть лет сволочной милицейской жизни, он успел заочно закончить Всесоюзный юридический институт, получить офицерские погоны, а вместе с ними и место следователя. Наверное, следователем он был неплохим. Потому что уже через два года Лаврищева из зачуханной Суджи перевели в областной, Курск. С повышением перевели — к слову «следователь» на двери малюсенького кабинета прибавилось две буковки — «ст», что означало «старший». На зарплате это тоже отразилось. Но не так заметно, как на табличке.


На южный курорт через два года отправило руководство Курского ОВД — наградило путёвкой в санаторий МВД за участие в ликвидации банды белгородских гастролёров, грабивших квартиры курян. Игорь Ильич через своего осведомителя узнал место встречи налётчиков на Мурыновке. Туда и направил опергруппу наудачу. Милиционеры задержали всех посетителей рыночной пивнушки, среди которых были и трое из банды домушников.

К Чёрному морю следователь Лаврищев ехал с надеждами и дурными предчувствиями одновременно. К тому времени Игорь был уже давно в разводе с Галой. Знал, что его первая жена уехала из Суджи. И — пропала. Сгинула, как где-то на северах, как говорили её родственники. Начальник отдела кадров, капитан милиции со смешной фамилией Хмыря, из-под палки начальника ОВД исполнявший ещё и профсоюзные обязанности, вручая санаторную путёвку, сказал Лаврищеву:

— Жениться тебе, парень, нужно. Неженатый милиционер всегда подозрителен для начальства. Только ты, Игорёк, там, на морском песочке, особо остерегайся случайных связей…

Лаврищев вместо ответа, радуясь предстоящему счастью, сымпровизировал стихами:

Страдал я лёгким, но пороком,
Живя с ним годы беспечальные:
Я, Хмыря, склонен ненароком
Упасть в объятия случайные.

— Всё тебе смехуёчки, — покачал головой Хмыря. — Вон у наших соседей начальник отдела, полковник милиции и многодетный отец, кавалер ордена Ленина, между прочим, срамную болезнь с курорта привёз…

— Гусарский насморк?

— Если бы… На восемнадцатилетней шалаве срам подхватил. И всю семью заразил этим срамом, даже домработницу. Та на него в суд подала, иск, правда, не приняли… Но всей карьере конец. А его вот-вот должны были на генерала представить…Лопнула мечта, как надутый презерватив.

— М-да, — протянул Игорь. — Плох тот солдат, который не мечтает спать с генералом.

— Шутка-юмора, да? — обиделся Хмыря. — Ты мотай, мотай советы старших. Есть на что мотать-то?

— Найдётся, ежели хорошенько поискать в штанах. Конечно, спасибо за совет. Только один мудрый восточный врач, товарищ капитан, говорил, что противоядие сверх меры опаснее самого яда.

Но ни наставления Хмыри, ни опыт неудачного брака тогда ничему не научили холостяка Лаврищева, моментально забывшего все наставления и уставы на пьянящем курортном воздухе. Этот «протокольный факт» подтверждало его неосмотрительное поведение по отношению к курортным гетерам. На курорте Лаврищев, как с цепи сорвался. Он влюблялся без разбора, сходился со свободными дамочками всех возрастов, как он сам выражался, «исключительно для приятного времяпровождения». В санатории МВД он мало спал, ел фрукты и много пил замечательных массандровских вин. Ларищев, помня наказ своего начальства, которое настоятельно рекомендовало всем старым холостякам обязательно «найти свою вторую половинку» приглядывался к женщинам. Прикидывал и примерял их, анализируя исключительно внешний вид «курортной охотницы за мужиками», так сказать на роль «потенциальной супруги следователя». То есть человека, который, посвятив себя такой важной и опасной работе, себе уже больше не принадлежит.


В канун встречи с Марией, москвичкой его возраста, отдыхавшей с маленьким сыном в том же санатории, Игорь побывал в знаменитых винных погребах, где «откушал» немало марочных вин. К вечеру у него разболелась голова. В палате было невыносимо душно. Он рано лёг спать. И в ту летнюю крымскую ночь ему приснился сон, будто его обвивает змея с красивой холодной кожей. Он неосмотрительно наступил босой ногой в высокую траву, попал пяткой на рептилию, которая сначала опутала его ноги, а потом стала подниматься по его голому телу всё выше и выше… И вот он уже заглянул в её холодные зелёные глаза. Он окаменел. Точнее — заледенел от красивого, но холодного змеиного тела, с ужасом чувствуя, как мускулистая скользкая плоть подбирается к его горлу… Лаврищев закричал во сне — и проснулся.

— Ты чего, дружище? — вскочил на своей койке коллега из Красноярска, оперуполномоченный Иван, напоминавший фигурой и повышенной волосатостью таёжного медведя. — Чего орёшь, как оглашенный?

— Да вот, снится разная дрянь… Душно. Извини и спи дальше, Ваня.

Но Ивану спать расхотелось. Ему хотелось поговорить.

— Скажи, Игорёк, — сказал опер, привстав на своей кровати. — Это тебе сексуальный сон приснился? А?

— В общем-то, да, — уклончиво ответил Лаврищев своему молодому товарищу. — Ощущения те же.

— А скажи мне, дружище, как не обмишуриться в выборе партнёрши? — спросил женатый Ваня из Красноярска. — Вон тут сколько их, молодых, красивых… всяких. Ты, я вижу, поопытней меня в этом вопросе. А я жёнке своей ни разу не изменял.

— Ну и зря, — ответил Игорь. — Как говорит мой начальник, иногда надо изменять, чтобы понять, что не надо изменять.

— Глубокая мысль! — отозвался Ваня со своей койки. — Не нарваться бы на триппер… А то Нюрка убьёт! У неё кулак, что твоя башка с похмелья.

Лаврищев, вспоминая, не осталось ли в бутылке марочного вина, неторопливо ответил с видом большого знатока в этом вопросе:

— Все дурные болезни, Ваня, не смертельные.

— А нос провалиться? Как оперу без носа с преступностью бороться?

— То, что не смертельно, излечимо. А потом я баб с дурной болезнью носом чую.

— Как это?

— В прямом смысле.

— Обнюхиваешь, что ли?

— Именно так. Подходишь, говоришь и чуйкой водишь…

— Ага, свежая аль нет.

— Не рыбу на базаре выбираешь. Но что-то в этом роде.

— А чем от дурных баб пахнет?

— Триппером, Ваня. Или более серьёзной болезнью…

Иван протянул:

— Понимаю, Игорь Ильич… Я их не только носом, я их и глазами из тысячи выделю. Я человека, как говорил мой начальник, поощряя меня путёвкой в этот черноморский рай, насквозь, Ваня, вижу.

— Прям насквозь?

— Насквозь, Иван. Не поверишь, мне порой страшно от этого становится. Дар это мой. И проклятие. Потому и холостяцкую до сих пор.

Иван встал во весь свой гигантский рост на своей койке.

— Вот бы мне такой дар! — с восхищением сказал красноярец. — Но я не следователь. Я — опер, меня ноги, как волка, кормят…

— Ноги и остальные члены — очень важны в нашем деле, — сказал Лаврищев.

— Не спорю, важны. Но меня не бандиты, воры и тунеядцы, а только девушки почему-то боятся. И трусы закатал повыше, чтобы на плавки походили, а они только глянут в район машонки — и всё. Полный отлуп. Одна Нюрка радуется…

— С этим, Ваня, нужно что-то делать, — сказал Лаврищев, издеваясь над простодушным Иваном из Красноярска.

— С чем?

— С девушками.

— Да-а-а, — разочарованно протянул Иван. — Что делать-то, ежели я их сам пуще хулиганов боюсь… Тебе легко говорить, ты — счастливый. Фартовый мужик! Тебе вон даже сны сексуальные снятся. А мне уже второй день — огурцы на бабкином огороде.

— А ты, как на работе: если боишься, то начинай хамить. С намёками, так сказать… И чем грубее будут твои прозрачные намёки, тем лучше.

— А за жопу когда брать?

— Когда плод созреет. Тогда, брат, и срывай его безжалостной рукой. Только…

— Что — только?

— Только берегись, Ваня, опасных связей. В прошлом году тут один генерал, герой Советского Союза, между прочим, сифилис на несовершеннолетней подхватил.

Иван спрыгнул на пол с кровати, на цыпочках подошёл к Лаврищеву и спросил свистящим шёпотом:

— Помер?

— Кто?

— Генерал тот?

— Да нет, даже не уволили… А как его уволишь-то, если генерал уже давно на пенсии был?

И оба от души рассмеялись.


На другой день и произошла его первая встреча с прекрасной Марией из Москвы.

В те годы Мария была действительно хороша. Нет, сказать «хороша», значит, ничего не сказать. Она была — «величественно хороша», как выражался «тупейный художник», местный мастер по вырезанию из бумаги профилей отдыхающих. Её профиль восхищал до неприличного икания предприимчивого, как бы мы сейчас сказали ИП (индивидуального предпринимателя), армянина, выдававшего себя за грека. Лжегрек, почуяв выдающимся носом «свежий ветерок перемен», уволился из садовников санатория МВД и стал зарабатывать свой кусок хлеба сугубо индивидуальной трудовой деятельностью. Этот человек с лицом циркового фокусника, уволенного из трупы за систематическое пьянство, был большим знатоком человеческих душ. В старой соломенной шляпе, побитой молью или скорее мелкой охотничьей дробью (моль, понимал Лаврищев, солому не угрызёт), в фиолетовой рубашке, расшитой некогда золотыми цветами, похожими на подсолнухи, он, по большому счёту, работал местной достопримечательностью. Как некая говорящая недвижимость, этот, то ли грек, то ли армянин, сидел при входе на пляж санатория под грибком, с двухкопеечной школьной тетрадкой «в клеточку» и ножницами «на изготовку» в руках.

— Режешь по живому? — мрачно спросил Лаврищев профильного художника.

— С натуры, товарищ следователь, — уточнил художник, увлечённо работая ножницами.

— Откуда знаешь, кто я?

— Работа такая, — улыбаясь, уклончиво ответил мастер моментального бумажного профиля. — Я ведь на территории санатория наших славных органов работаю, людей, как птиц по полёту, определяю.

— Меня вырежешь?

— Айн момент! Пожалуйста, товарищ следователь. Ваш профиль не уступает профилю Наполеона. Того самого, Бонапарта, чей прах сегодня находится в доме инвалидов, в самом центре города Парижу.

— А ты что, Наполеона вырезал?

— Тренировался. С картинки.

— Сколько?

— Что — сколько?

— Сколько стоит мой наполеоновский профиль? — спросил Лаврищев.

— Это подарок. Он цены не имеет. Потому как от души.

— А что для тебя цену имеет?

— Только красота тела. Красота души — бесценна.

— Да ты философ, художник.

— Я специалист по профилям. Мой профиль — коллекционирование характеров. А отражение ваших характеров — в ваших профилях. Их только нужно уметь читать.

— Научи, художник. Мне, как юристу, пригодится.

— Этому юрфак не научит… Это от природы. Вот такой нос, чисто русский, картошкой — один характер. А вот такой, — он сделал поворот ножницами, — такой, с горбинкой, это, как видишь, совсем другой. Один рубаха-парень, второй — сам себе на уме… Характеры людей — мой профиль.

Этот человек, выдававший себя за грека, и помог Лаврищеву познакомиться с прекрасной незнакомкой Марией, которая отдыхала со своим малолетним сыном Юликом в этом же санатории. Предприимчивый художник, которого Игорь Ильич почему-то окрестил «тупейным» (в поезде он читал рассказы Лескова, и название засело в голове), кивая в сторону со вкусом одетой молодой женщины, сказал:

— Вот художественный объект, следователь, достойный не только моих ножниц…

— Ты находишь? — засомневался Лаврищев.

— Её профиль говорит, что она могла бы составить достойную пару Калигуле, одному из двенадцати цезарей Древнего Рима. Жаль, что профили римских красавиц не чеканили на золотых империалах.

— Ты прав, спец по профилям, она красива…

— Найти покой и удовлетворение можно только в прекрасном, — цокая языком, проронил тупейный художник.

— На ловца и зверь бежит, — заметив, что дамочка поворачивает к большому белому зонту, под которым сидел армянин, сказал следователь.

Лаврищев бросил недокуренную сигарету под ноги и старательно растоптал её подошвой сандалии, чтобы не дымила.

Когда молодая мама с миловидным сыночком, одетый в ладно сшитый матросский костюмчик, подошли к рабочему месту художника, Лаврищев на правах компаньона тупейного художника обратился к прекрасной незнакомке.

— Не проходите мимо! — сказал, широко улыбаясь и показывая крепкие кукурузные зубы. — За пять секунд этот художник оригинального жанра вырежет из школьной тетрадки по арифметике ваш божественный профиль.

Комплимент, несмотря на гротескное преувеличение, неожиданно понравился Марии. Она ответила благосклонной улыбкой и тут же, изменив интонацию, с достоинством заметила, что она «не девушка, а младший советник юстиции».

— Этот медицинский факт меня совершенно не интересует, — ответил Игорь Ильич. — Разве не бывает красивых младших советников юстиции?

— Мария Сигизмундовна Семионова-Эссен, — представилась следователю молодая женщина. — Младший советник юстиции. А вы?

— А мы, — следователь Лаврищев замялся и посмотрел на армянина, — а мы — свободные художники на отдыхе.

Она сняла улыбку с лица и ответила:

— Да, прав был папа, что с возрастом женщины всё больше полагаются на косметику, а мужчины — на чувство юмора. Но юмор без мудрости, товарищ, простите, не знаю вашего звания, что анекдот без изюминки.

— Следователь Лаврищев, — протянул руку Марии Сигизмундовне следователь.

— Рад знакомству, Лаврищев, — неожиданно ответил мальчик, вцепившийся в мамину руку.

И все рассмеялись.


Первый раз «тупейный художник» вырезал профиль Марии за традиционный полтинник. А потом, когда она появлялась в его поле зрения, всегда цокал языком, вырезая её женский профиль с классическим греческим носом абсолютно бесплатно. Грек протягивал смущённо улыбавшейся женщине свою скороспелую, умерено художественную работу и приговаривал при этом не то с армянским, не то с грузинским акцентом: «Этот профиль, уважаемая, клянусь ножницами свободного художника, мог бы украсить даже чисто золотую монету Древнего Рима! Или даже нашу советскую «синенькую» достоинством в 25 карбованцев. Какой нос!.. Греческий нос!


Видя, что клиентке не очень нравится слово «нос, он поспешно поправился:

— Выдающийся, категорически заявляю вам, мадам, носик!..»

— Мадмуазель, а не мадам, — на правах курортного ухажёра поправил следователь Лаврищев. — У мадмуазель не нос, а носик.

— Как у богини любви! — добавил тупейный художник, зная по опыту, что лестью можно брать любые неприступные крепости. Но добавил ни к селу, ни к городу: — Курортной.

— Что — курортной? — не понял Игорь.

— Как у богини курортной любви, — пояснил мастер художественных профилей.

## РАЗНОГЛАЗЫЙ КУПИДОН

> «…И даже дьявол у себя в аду хотел иметь таких послушных ангелочков».

> (Приписывается Данте Алигьери)

«Богиня любви» была уже не в том возрасте, чтобы вестись на такие примитивные комплименты, но сладкая лесть, даже если она груба, всегда найдёт лазейку в женскую душу. Аристократической — по своей природе, о чём говорила и сложно-составная фамилия Семионова-Эссен — натуре неожиданно пришлись по вкусу медвежьи ухаживания этого рано лысеющего мужика из провинции. В нём она, жадная до таких редких в столице плотских наслаждений, инстинктом прирождённой охотницы почувствовала в Лаврищеве неутомимого любовника. «А что ещё нам, бабам, и нужно на курорте? — думала Мария, оценивая атлетическую фигуру Игоря. — Жизнь даётся один раз, а прожить её надо так, чтобы было, как говорит её отец Сигизмунд, «чтобы было, что вспомнить на пенсии».

Её молодое сердце уже билось в предчувствии будущих жарких ночей, разгоняя застоявшуюся в народном суде горячую кровь, в которой, если провести генетический анализ, было намешано столько еврейских, немецких, русских, украинских и даже турецких кровяных телец, что всё вместе это действительно представляло собой опасную для мужчин взрывчатую смесь.


Правда, первое свидание «богини курортной любви» с молодым следователем, от которого исходили флюиды физически выносливого неутомимого самца, чуть не оказалось последним. Торжественность момента испортил кудрявый шаловливый мальчик, сын богини, который всегда был рядом с мамой. Он всюду и всегда был с ней. Как домашняя собачка болонка на длинном поводке. Мальчику, на вскидку, Лаврищев дал лет пять или шесть, не больше. Его кудрявая головка, пухлые ручонки и ножки напоминали старомодных купидонов, которых когда-то рисовали местные художники-самоучки на фото-виньетках. Это был бескрылый купидончик, симпатичный ангелоподобный ребёнок. И даже небольшое косоглазие и разноглазие (у мальчика были разными по цвету глаза) не портили виньеточного облика малолетнего сына Марии.

— Лаврищев, — протянул при руку мальчугану Игорь Ильич, когда принял приглашение его мамочки навестить их в двухкомнатном «люксе».

— Это мы уже слышали, — сказал мальчик. — А я — Семионов-Эссен.

И он спрятал свою руку за спину, не ответив рукопожатием.

— Имя? — спросил Лаврищев, как на допросе.

— Юлиан, — буркнул мальчик, недобро глядя на незнакомца, приклеившегося к его маме.

— Юля, значит, — сказал Игорь, доставая мятную конфетку из белых штанов, купленных на Мурыновке перед самым отъездом на курорт.

— Сам ты Юля! — обиделся пацан, разворачивая слипшуюся от жары карамель «Театральная». — Я — Ю-ли-ан. Усёк, Лаврищев?

— Усёк, — машинально ответил Лаврищев, удивляясь контрасту между формой и содержанием. Голос у купидончика был низкий, с хрипотцой.

— Ты не Юлиан, — пошутил следователь. — Ты — вождь краснокожих. Угадал?

— Сам ты краснорожий, — бросил мальчик. — Я — Ю-ли-ан! Меня так отец назвал. В честь кино «Семнадцать мгновений весны». Смотрел, Лаврищев?

— А при чём тут фильм и Юлиан? Он же тебя не Штирлицем назвал…

— Тундра! Фильм-то по книге, а книгу написал Юлиан Семёнов. А я по маме — Семионов-Эссен. Юлиан Семионов-Эссен. Звучит?

— Усёк и звучит…Наверное, тоже хочешь писателем стать?

— Мороженого, Лаврищев, хочу. Крем-брюле, с красной вишенкой сверху.

— А где твой папа, Юлиан?

— Свалил от нас на Север и на дно залёг, как подводная лодка. Так бабушка Катя говорит. А мои алименты говорит дедушка Сигизмунд, заныкал. Ему на пропой, а нам с матерью на жизнь не хватает. Мать в суде работает, зарплата там — крохи с барского стола…

Мария на полуслове оборвала сына:

— Юлиан! Перестань сейчас же говорить всякие гадости! Не то пойдёшь и вымоешь рот с мылом! К тому же дяде это совершенно неинтересно, кто там не платит нам алименты…Он за другим к нам в гости пришёл.

— Кто к нам с мечом приходит…

— Юлиан! — повысила голос мать. — На тебе рубль на мороженое. Иди погуляй. Я дяде твой альбом с марками покажу…

— Я сам покажу!

— Нет, иди погуляй.

— Один? — удивился Юлик.

— Ты уже большой. И можешь гулять в кафе-мороженом на целый рубль.

— Что, отец с Севера алименты прислал?

— Забудь про отца! За-будь!

— Но почему же, — возразил Лаврищев. — Мы таких отцов, скрывающихся от алиментов, берём за одно место и быстро на чистую воду выводим…

— За яйца? — поинтересовался мальчик.

— Что — за яйца? — не понял Лаврищев.

— За что берёте-то?

— Юлиан! — одёрнула его мать. — Веди себя прилично! Что о тебе подумает дядя следователь.

— А мне плевать, что он подумает, — насупился Юлиан, засовывая рубль в карманчик матросского костюма.

Лаврищев удивился не по годам бойкому на язык мальчишке, но уточнил в воспитательных целях:

— Берём за ушко — и на солнышко. Понял?

Парнишка промолчал, лишь странно посмотрел на Лаврищева своими косыми разноцветными глазами. Как показалось следователю, каждый глаз изучал его по-своему.

Когда кудрявый купидон наконец-то ушёл за своим крем-брюле, Игорь без особого труда взял с виду неприступную крепость со сложной аристократической фамилией. Мария Семионова-Эссен в первый же сеанс интимной связи показала следователю весьма высокий класс, несмотря на статус младшего советника юстиции.


На другой день, когда Игорь, придвинув свой лежак к стройной Марии в ядовито-зелёном импортном бикини, мирно дремал под ещё нежарким утренним солнцем, Купидончик притащил с морского берега в целлофановом мешке медузу и выплеснул с холодной водой эту мерзость прямо на японские плавки следователя.

— Что? Где?!. — вскочил с лежака как ошпаренный Лаврищев, невпопад задавая вопросы уже тогда популярной телеигры.

Юлиан, этот вождь краснорожих, звонко смеясь, вприпрыжку побежал к морю. Наверное, решил Лаврищев, за новой порцией.

— Не обижайтесь на ребёнка, — внимательно оглядывая место попадания медузы, сказала Мария. — Он добрый мальчик. Просто очень активен. Это от избытка тестостерона и нерастраченной энергии. Юлиан большой шалун.

— Я вижу, шалун, — кивнул Лаврищев, брезгливо счищая с новых дорогих плавок останки медузы. — Как вы думаете, мне нужно обратиться в медпункт?

— По какому поводу?

— Ну, по поводу… нападения медузы. С причинным местом, знаете ли, шутки плохи. Пусть проведут эти, ну, медицинские процедуры…

Мария рассмеялась:

— Ну, я не думала, что курские следователи такие неженки и любители медицинских процедур.

Она приложила палец к губам, придвинулась поближе к мускулистому телу атлетически сложенного следователя и прошептала:

— Я вам сама эти медицинские процедуры устрою. Этой ночью… Разумеется, после того, как наш шалун уснёт. Лишь бы ваш шалун не спал…

Игорь Ильич увидел, как на глазах изменилось та часть плавок, на которую шалун бросил медузу. С основным инстинктом у этого медведя из провинции и после попадания медузы в область интимного места было всё в полном порядке.

— Угу, — сглотнув слюну, простонал он. — Мой шалун даже днём не спит… А вот насчёт вашего я не уверен. Нужно же куда-то девать его нерастраченную энергию.

— Время разбрасывать камни и время их собирать, — неопределённо ответила Мария.


И в ту же ночь опять случилось банальная вещь. То, что часто случается между мужчиной и женщиной. Но не совсем как в сказке про тысячу и ещё одну ночь, а южной ночью под чёрным небом, прямо на пустынном пляже санатория. Бессонный Юлиан не давал им ни малейшего шанса… Пришлось выйти на пустынный пляж.

Все три недели они, усыпив бдительность Юлиана, занимались любовью. Мария была неутомима. Внешне сдержанная на эмоции, не синий чулок, но младший советник юстиции, суховатая в общении с незнакомыми людьми, она удивляла, пугала, приводя своей неутомимостью и изобретательностью в сладкий восторг холостяка Лаврищева. «Это было прекрасно, — как-то резюмировал их отношения Лаврищев. — Как перед концом света».


Перед окончанием срока пребывания в санатории МВД Мария сообщила следователю интимную информацию, что у неё длительная задержка менструации и что она, скорее всего, от него беременна.

Потом были письма из Курска в Москву и из Москвы в Курск, долгие телефонные переговоры по казённым линиям. Разумеется — как и у всех — были клятвы в любви и верности, заверения в своей порядочности со стороны Лаврищева, готового жениться на Марии в «любой удобный для неё момент». Потом — энергичные действия самой Марии и её «августейшего» по нужным связям отца — Сигизмунда. Директор крупнейшей и старейшей московской бани, Семионов-Эссен целый месяц хлопотал по поводу перевода следователя Лаврищева Игоря Ильича из Курска в Москву.

— Боженьки вы мои! — сокрушался тогда Сигизмунд Павлович. — Сколько у меня в блокноте записано больших людей и, как оказалось, как мало среди них — нужных!

Наконец напряжённый подготовительный период закончился скромной (по столичным меркам) свадьбой в тесном домашнем кругу.


Так, старый холостяк Лаврищев, всегда считавший свободу и независимость неотъемлемой чертой личности, попал на житьё-бытьё, к раньше говорили, «в примаки». «Ладно, — покорно согласился он с судьбой. — Свобода — это осознанная необходимость, как нас учили на юрфаке. Значит, руководствуясь этой установкой, кому-то всё-таки было необходимо, чтобы он женился именно на работнике советского правосудия. Не случайность — осознанная необходимость! Пусть с ребёнком, шалуном-купидончиком. Но зато Мария Сигизмундовна — женщина серьёзная, не чета его первой супруге, Галке из Гончарной слободы. Эта знает цену и себе, и людям. Не сегодня — завтра судьёй народным станет… Перспективная супруга, короче. С виду только — синий чулок (профессия обязывает), а в постели — жрица любви».

Но о главном тихий голос его совести предпочитал умалчивать. А главным «побудительным мотивом», который прятался в закоулках его подсознания, было то, что если бы не Мария, то не видать ему Москвы и следственного отдела прокураторы одного из округов столицы как собственных ушей.


Ни на свадьбе, ни на крестинах дочери Ирины, плода их страстной любви на пляжных лежаках на морском побережье, родственников со стороны Лаврищева не было. Отец Игоря Ильича к тому времени уже давно лежал на деревенском погосте, а мама, «баба Вера», как её теперь величало село Гуево, затерявшееся среди гречишных полей и перелесков на Юге России, жаловалась в письмах на больные ноги. И звала в гости к себе, в родную для Лаврищева сторонку, где уже в конце апреля буйно цветёт черёмуха и начинает свои концерты знаменитый курский соловей. Мать Лаврищева тогда ещё часто писала письма старшему сыну, так похожие друг на друга: с обычными для деревни новостям — кто умер, кто женился, развёлся… Потом пошли жалобы на здоровье, на дорожающие лекарства, на самоуправство местных властей, закрывших единственный на всю округу фельдшерский пункт, на развал всего жизненного гуевского уклада. «Пусть им, ринформаторам ентим, пусто, как нынче и нам, будет!» — ругалась в своих малограмотных посланиях мать. И всё ждала и ждала, что сын сам приедет в гости с новой женой и дочкой Ирой.

А сын в своих письмах слал ей лишь приветы и цветные карточки, сделанные сначала «Паларойдом», а потом уже и дорогой цифровой камерой.

Присланные фотокарточки баба Вера заключала в деревянные рамочки, которые для неё кто-то купил в райцентре. Оставшись на старости лет в доме, построенном после войны её мужем Ильёй, убитом бандитами в пятьдесят третьем, она подолгу разговаривала с карточками сына, его строгой жены, сидевшей рядом с Игорьком. Мария выходила на карточках всегда с поджатыми губами. Зато светло и празднично улыбалась симпатичная девчушка — внучка Иришка, с неизменным белым бантом в льняных, как у дорогой куклы, волосах. Да нет, не разговаривала она — молилась на цветные снимки, которые сделал своим цифровым аппаратом приёмный сын Игоря — Юлиан. Сам Юлиан не любил фотографироваться. Но приёмного сына своего Игорька баба Вера видела во время первого после женитьбы приезда Лаврищева в Гуево. Умный паренёк, сообразительный, только всё лазил по огороду с лопатой, заглядывал в пустые пчелиные улья — клад какой-то всё скал…Уж очень он понравился тогда Грише Носенко, мужу родной сестры бабы Веры — Анны. Игорь взял его с собой в Мирополье, соседнее украинское село, до которого от русского Гуево было рукой подать. Анна с Григорием тогда в Мирополье в большом достатке жили — трёх поросят держали на откорме. Но Юлик и там что-то копал, искал за печкой чего-то… Чудной, словом, малый.

А вот Иришку бабушка Вера знала только по фотографиям. Жена Игорёшкина боялась её по поездам таскать. Там, мол, всякая зараза и вообще разные тёмные личности встречаются. Но фотолетопись, которую она вывесила на стене, давала весьма полную картину становления этой личности. Так что баба Вера, можно сказать, видела, как растёт её внучка. Вот Иришка — студентка мединститута, потом врач, а тут уже беременная, с круглым животиком, рядом со своим мужем-аспирантом. А ещё через какое-то время Лаврищев прислал матери снимок внука — Максика. Славный малыш был снят в свой первый год жизни, когда только готовился сделать свои первые шажки по квартире, которую Лаврищевы и Семионовы-Эссены для молодой семьи, «очень недорого, всего за двенадцать миллионов рублей», купили уже в Новой Москве.

* * *

А тем временем, пока я вводил читателя в курс дела этими штрихами к портретам героев моей повести, в бирюлёвской квартире Лаврищевых разрывался от звонков межгорода старенький телефон. Но к нему они придут не сразу, а лишь через несколько глав. Иначе портреты будут неполными.

## НЕ ЗНАЕШЬ — МОЛЧИ, ЗНАЕШЬ — ПОМАЛКИВАЙ

> «Учитесь у мяча — чем сильнее его бьют, тем выше он взлетает».

> (Из наставлений тренера по футболу)

Лаврищев был следователем «старой формации». Начальство это знало, потому особо не жаловало Игоря Ильича своей милостью. И после двух-трёх неудачных попыток заказных «дел» ему не поручало, зная, что нарвётся на тупой отказ этого законника. Потому и не рос Игорь Ильич по службе, несмотря на протекцию тестя. Слава Богу, не выгоняли — и то ладно… Нет, не ладно… Когда Лаврищев, что называется, висел у начальства на волоске, он вдруг со страхом и замиранием сердца понимал: без работы, своей проклятой работы, он, оказывается, жить не мог. И не только потому что больше, как ловить преступников, воров и бандитов, он по большому счёту не умел ничего в этой жизни делать. Работа следователя с годами стала его привычкой. А привычка — это вторая натура. Он не был супер-героем, видевшим себя во сне «спасителем мира». При аттестации, когда лучших следователей прокуратуры отбирали для работы в Следственном комитете (новая структура и мела, как новая метла) у Лаврищева какой-то министерский начальник спросил:

— Ваши методы работы, уважаемый э…, — тут чиновник заглянул в список аттестуемых, — ага, Игорь Ильич, давно устарели. Интересно, как вы сами-то думаете? Можно вашими дедовскими дедуктивными методами, не используя компьютер и спецгаджиты, спасти мир сегодня?

Он криво усмехнулся, что явно не понравилось экзаменатору, и ответил просто и без экзаменационного пафоса:

— Мир, вероятно, спасти не удастся, но отдельного человека, считаю, всё-таки можно.

— Маловато будет, — как герой забытого мультика, прошептал себе под нос министерский начальник. И размашисто накатал свою резолюцию, в которой ключевыми были несправедливые слова: «Интеллектуальная недостаточность, дерзок, не сдержан на язык».

Прокурор Фомин, возглавлявший следовательский отдел прокуратуры Северо-Западного округа столицы на «разборе полётов» упрекал «сокращённого» Лаврищева:

— Ну, кто тебя, Игорь Ильич, за язык-то тянул? Ты что, забыл первую заповедь следователя? Не знаешь — молчи, знаешь — помалкивай! И багаж знаний нужно тебе пополнять! Про багаж-то забыл, дорогой Ильич!.. Когда в библиотеке последней раз сидел?

Лаврищев так же криво, как и на аттестации, улыбнулся своему «непосредственному начальству»:

— У меня дома своя библиотека…

— Художественная да приключенческая, небось?

— Небось, так. Спецлитературы с грифом «для служебного пользования» не держу. Да вы сами, Семён Николаевич, знаете не хуже моего — будешь много знать — не дадут состариться. Нет уж, лучше на пенсию. Но с чистой совестью.

— Погоди ты со своей чистой совестью! — перебил его Фомин. — Мне наплевать на новомодные веяния, оптимизацию кадров и прочую херню! С кем остаюсь — вот вопрос. Кто с преступностью бороться будет, а?

Игорь Ильич вздохнул и грустно улыбнулся начальнику:

— Самоё лёгкое в нашей жизни, Семён Николаич, — это всё-таки уйти на пенсию.

— Пока тебя туда не приглашают.

— А баранов на шашлык не приглашают.


Перед тем, как начальство всё-таки, как он сам говорил, «торжественно выперло» «честь и совесть» отдела на пенсию, Лаврищев понял, что, несмотря ни на что, любит свою работу. Да-да, л ю б и т. Ибо, размышлял Игорь Ильич, что такое любовь? Любовь — это только сперва чудо, а потом — привычка. Как всё-таки мало человеку нужно для счастья и как много, чтобы это, в конце концов, понять.


Как-то, когда на душе заскребли кошки, он задумался: а любил ли он кого-то вообще в этом мире? Конкретно. Так сказать, поимённо… Лаврищев растопырил пальцы, чтобы загибать их — во-первых, во-вторых, в-третьих…Конечно — любил! И любит сегодня. И будет любить до скончания дней своих.

Во-первых, он искренне любит дочь. Во-вторых, внука Максима. Потом свою проклятущую, но привычную (значит, любимую) работу, которую делал не хуже, а часто даже лучше своих коллег. А ещё?… Он загнул только три пальца, а их на двух руках было десять… Что же ещё? Ага, как там в старой песне пелось? «Я люблю тебя, жизнь…». Жизнь он, безусловно, любил. Пусть не совсем складную, с редкими радостями. Свою жизнь он сравнивал с вокзальным залом ожидания — все сидят на своих пожитках и ждут своего поезда… А поезд, передают по радио, опаздывает. Он не придёт по расписанию. Но ведь когда-нибудь он всё равно придёт? Иначе зачем тогда этот «зал ожидания»? Всё ждешь, ждешь чего-то или кого-то… Взглянешь в этом вечном ожидании на вокзальные часы — а жизнь, браток, и промчалась мимо… Как скорый поезд, что следует к конечной станции без промежуточных остановок.

Столичная жизнь, работа в прокуратуре одного из давно обжитых районов столицы, где не раз испытал незыблемый русский принцип «вертикали власти»: молчать! Пока я начальник, ты — дурак. Подъём вверх по служебной лестнице незаметно подменил само понятие о простом человеческом счастье. Служебная карьера его коллегами всегда была синонимом личного счастья и личного успеха в жизни. Всё выше, и выше, и выше! Верх по лестнице, ведущей вниз?

И только перед пенсией Лаврищев, впервые в жизни прочитал «для себя», а не «для школьной оценки» великий детектив жизни — «Преступление и наказание» Достоевского. Прочитал без спешки, вдумываясь в слова, а не глотая их без разбора, запивая кофе или пивом. И, задумавшись о уже пройденном отрезке пути своей жизни, понял: это не счастье, когда усердием, послушанием, а часто и примитивной лестью, карабкаешься по служебной лестнице… Прав, тысячу раз прав незабвенный Козьма Прутков, говоривший, что в России бывает, что усердие превозмогает и сам рассудок…

Вот он, честный, неподкупный, не сволочь, не подхалим, не продажная шкура, двойственный по отношению к компромиссам с совестью и начальством, но долез-таки с грехом пополам до таблички на двери: «ст. следователь И.И. Лаврищев». Ну, и что? Старишим нужно становиться в молодости, а под старость — главным. Если смотреть на, по его словам, восползание (именно «восползание», а не восхождение) сверху, то это имеено та лестница вверх, ведущая вниз. Кто-то сказал, что для мужика непременное условие для личного счастья — успешная служебная карьера… Ведь он на что-то надеялся, когда сперва в Судже, потом в Курске, Москве делал свои шажки по вертикали, так надеялся… На что надеялся? О какой же надежде на «простое человеческое счастье» можно тут говорить? Да и такое уж ли «простое» это само понятие — «человеческое счастье»? Есть ли у человека хотя бы надежда на его обретение хотя бы в конце жизни?…


Надежда на счастье, вопреки всем заверениям учёных социологов, именно в столичной прокуратуре начала умирать первой. С годами борьбы за место под солнцем он, ведущий на работе «неправильный образ жизни» (то есть не бросал курить по приказу сверху, не худел до предписанных параметров, не перекрещивался на каждый чох начальства), довёл надежду на личное счастье до полумёртвого состояния; по существу, до клинической смерти.


Но жизнь есть жизнь, думал он. И без личного счастье многие в ней даже очень неплохо устраиваются. Постепенно Лаврищев свыкся с этой мыслью, как бы сдался на милость судьбы-злодейки. Но, несмотря ни на что, он любил жить. А значит, любил и саму жизнь. Ведь жить, даже без высокой цели, — великое благо, подаренное Господом через наших родителей. Он любил жизнь просто и тихо, без высокопарных и пафосных слов. Любил молча и беззаветно, то есть без клятв в верности и любви, не признаваясь в этой любви никому. Даже самому себе. Так любят небо, реку, лес, луг, ржаное поле, пение птиц на рассвете, парное молоко… Правда, пожив в столице, в суете столичных сует, Игорь Ильич стал потихоньку забывать вкус того молока, настоящего, деревенского… Его в большой глиняной кружке ставила перед ним на стол мать, Вера Ивановна Лаврищева. Никакая не дворянка по своим корням, а «потомственная крестьянка» из села Гуево. Есть такое сельцо у самого порубежья, на границе Курской и Сумской областей.


Память человека избирательна. А в нынешние времена ещё и прагматична: помнит то, что «выгодно» помнить. Это давным-давно, когда в Москве, на Тверской, деревья были большими, Пушкин в письме у Чаадаеву клялся честью, что «ни за что на свете не хотел бы переменить отечество или иметь иную историю, чем история наших предков». Он знал не только парадные страницы отечественной истории, память гения впитала в себя всё, обогатив Поэта знаниями, которые, как известно, умножают скорбь…

Прагматичная память современного человека оставит своему хозяину только то, что принесёт ему практическую пользу. Если в анкетах уже не надо писать: «из крестьян», «из рабочих», то многие хотели бы, если и не «переменить отечество», то «иметь иную историю» (хотя бы семейную) — это совершенно точно. Какой прок от памяти, сохранившей запахи детства? Вопрос из разряда риторических. Не пощажу я ради правды жизни и своего героя, следователя Лаврищева, который мне пока, хоть и местами, но всё же ещё симпатичен.

Именно в столице нашей Родины, многоязыкой, полифоничной, многоконфесиональной — и в этом смысле космополитической — Москве из его личной памяти стал стираться и запах парного молока, вид с Меловой горы на цветущие гречишные поля, голос природного певуна — курского соловья… Да и сам образ матери, женщины, в муках родившей его, потом в муках — после смерти мужа своего — воспитавшей его душу, выведшей своего «старшого сына», её надежду и опору, как она сама говорила, «в люди», отошёл в этой столичной круговерти вечной ярмарки тщеславия сперва на задний план, а потом и вовсе стал куда-то уходить из памяти, как многие детские воспоминания. Что не несёт практической пользы, в прагматичном обществе отмирает в первую очередь. Уходит за ненадобностью хозяину памяти. Нет, не стирается, а именно уходит, забирается втихаря в какой-то «долгий ящик», где до поры и времени хранятся все, казалось бы, незначительные, но очень важные для «очеловечивания людей» воспоминания.


Если бы я был судьёй, то вменил бы Лаврищеву (как, впрочем, и себе самому) ещё один большой грех — грех забвения рода своего. Легко, как сентябрьская паутинка, которую мама Вера называла «пряжей Богородицы», рвутся сегодня наши родовые связи. Род — это корни живого человека, которые питают его соками земли родной, милой малой родины своей. В Москве, в столичной суете сует он стал потихоньку забывать своих многочисленных деревенских родственников. И была бы седьмая вода на киселе — младшего брата и сестру стал забывать. С трудом вспоминал их детские лица, а какими они стали, пока он ловил воров и бандитов, по прошествии стольких лет следователь представлял себе с трудом. «Неужто стареет моя память?», — спрашивал он самого себя. «Стареет вместе с тобой, хозяин», — отвечала ему Память. И всегда добавляла, плутовка: «Интересно, кто из нас умрёт первым?».

## СЧАСТЬЕ ЛЫСЫХ НЕ МОЖЕТ ВИСЕТЬ НА ВОЛОСКЕ

> «Правильно жить» означает лицемерие, «правильно думать» — глупость.

> (М. Твен)

К сорока пяти годам Лаврищев облысел. Он и с волосами был далеко не красавчик, а уж когда волосы облетели, стал чем-то походить на известного героя американского мультика про чудовище и красавицу. Чтобы остатки волос не вызывали ностальгию по молодости, Лаврищев начал брить голову. Большие круглые глаза и нос-картошка не давали ему создать имидж «сурового работника юстиции». Когда бритоголовый Лаврищев впервые появился в приёмной шефа, то секретарша Викуся, исполнявшая обязанности референта шефа и одновременно его первой любовницы, воскликнула, восхищаясь новым образом Ильича:

— Шрек! Какая прелесть, Игорь Ильич!.. Вы — вылитый Шрек.

— Это что за хрень? — нахмурился бритоголовый Лаврищев. — Кто такой, почему не знаю?

— Вы Шрека не знаете? Ну, у него ещё уши с кисточкой…

— Не знаком, представьте себе, — сказал Игорь Ильич, мельком взглянув в зеркало, висевшей в приёмной шефа. — И у меня на ушах никаких кисточек не обнаружено.


Отсутствие волос нисколько его не огорчало. Как-то, после очередного отпуска, проведённого с семьёй на берегу Чёрного моря, куда каждый год семья Лаврищевых в полном составе отправлялась в один из летних месяцев, Игорь Ильич не выдержал. Скорый поезд «Москва-Анапа» прибыл на станцию Курск. Проводница объявила, что стоянка поезда — двадцать минут.

— Вот так «скорый»!.. — присвистнул Юлик.

— Пап, ты тут работал? — спросила дочь Ира.

— Работал, работал, — думая о чём-то своём, ответил Лаврищев.

— Дыра дырой, наверное, — голосом, не терпящем возражений, заявила Мария Сигизмундовна.

— Родина, — вздохнул следователь. И неожиданно встрепенулся, будто проснулся, понимая, что проспал что-то важное, очень ему нужное для всей дальнейшей жизни.

— А давайте-ка, братцы, сойдём в Курске и махнём к бабе Вере, в Гуево! У меня целых пять дней отпуска ещё в запасе…

— Ты с ума сошёл, Ильич! — припечатала мужа восклицанием домашний судья. — Перегрелся в Анапе на солнышке, бедный.

Иришка, заплетая растрепавшиеся от лежания на полке косички, промолчала. А Юлик неожиданно поддержал отчима:

— В Гуево, в Гуево, не в Орехо-Зуево! Я и бабушку Веру помню, когда ты меня в Гуево привозил после женитьбы на маме.

— Юлиан, будь посерьёзней! — одёрнула сына Мария.

— Когда в стране насаждают демократию, — ёрничая, продолжил Юлиан, — то ставлю вопрос Лаврищева на голосование. Я за Гуево! Там живёт одна большая тайна. Помнишь, Лаврищев, ты мне тогда об этой гуевской тайне рассказывал? И дядя Гриша Носенко рассказывал…

— Какая тайна, Юлька? — заегозила Иришка. — Хочу, хочу тайну!

Юлиан усмехнулся:

— Все хотят знать тайну. Так человек, сестрёнка, устроен.

— Да какая там тайна! — махнул рукой Игорь Ильич. — Сказку о пропавшем камушке, за который можно купить целый город, я тебе на ночь рассказывал. «Тараса Бульбу» ты уже знал наизусть, а про Кота в сапогах не хотел слушать — уже вырос из тех сапог. Вот я и рассказывал тебе сказку о сгинувшем в никуда перстне с алмазом.

Пасынок повернулся к Игорю Ильичу.

— Сказку? Я так понимаю, что речь идёт о том Гуево, где твоего батю из-за бриллианта размером в куриное яйцо убили?

Лаврищев кивнул:

— Только никакой тайны не было и нет, — сказал он. — Отца застрелили бандиты. Пришли грабить нас по наводке соседа. Перевернули дом, нашли три рубля с полтиной, озлобились за бедный улов — и застрелили батю. Бандитов после войны в нашем районе было, что тараканов на коммунальных кухнях. Я потому после армии, Юлик, и пошёл работать в милицию.

— Чтобы тайну раскрыть, — улыбаясь одними глазами, иронизировал острый на язык пасынок.

— Чтобы на земле нашей, сынок, поганцы себя вольготно не чувствовали, — добавил следователь.

— Ах, как пафосно! Только не говори лозунгами, Лаврищев, — бросил отчиму пасынок. — Это в культурном обществе моветон, гражданин следователь.

— А ну, перестаньте пикироваться! — вмешалась в диалог Мария Сигизмундовна. — Всё равно никто ни в какое Гуево не поедет. В Москву, в Москву! Так, мне помнится, в «Трёх сёстрах» восклицает героиня. И я её, мои дорогие, поддерживаю.

— Вы как хотите, а я схожу в Курске и еду в Гуево. Мать-старушку проведать, — заявил Лаврищев. И все поняли, что это не шутка.

— Сходишь? — сдвинула брови к переносице жена. — С ума сходишь?

Лаврищев молча взял свой чемодан, поцеловал Иришку, похлопал по плечу Юлика и вышел на платформу.

Мария Сигизмундовна, опустив руки, села на ещё не прибранную постель.

— Вот так, дети, я и мучаюсь всю жизнь, — сказала она, провожая глазами удалявшуюся фигуру взбрыкнувшего муженька.


Через два часа Игорь Ильич уже был в Судже. Оттуда до поворота на Горналь добрался на попутке. А от горнальского «свёртка», как в его родных краях называли поворот, до родного села было уже рукой подать. Солнце жарило на всю катушку — макушка лета июль. Но он шагал по просёлку, пыля итальянскими сандалиями, легко, как в юности. Он возвращался домой. Вот и старая ракита с дуплом, ещё четверть часа хода — и появился Верин Камень, большой гранитный валун, который, как маяк в море, указывал путь к изначальным берегам Лаврищева.

Лаврищев и сегодня хорошо помнит, как мать, кормившая во дворе кур, вздрогнула от неожиданности — будто видела фантом, а не живого сына, а потом глаза её потеплели, повлажнели… Она всплеснула руками:

— Ты, Игорёшка?!. А загорел-то, а загорел!..

Они обнялись. Мать заголосила в голос от нежданного счастья. Потом промокнула концами платка глаза и тут же по своей привычке засыпала его вопросами:

— А чуб где? Лыс, што моя коленка… А жана? А дети, унуки мои, иде? А счастлив ли ты с новой жаною? А то всё сны такие жуткие снятся, кошмары, прям. Чую сердцем, сынок, что висит твоё счастье на волоске…

Он, улыбаясь, успокоил мать:

— Счастлив, вполне счастлив, мама! В Москве, вот, живу…

— Ты, сынок, как на фотографии — лучше выходишь, когда улыбаешься.

— Не, честное слово, ма! Всё в полной норме. Не хуже, наверное, чем у брата и сестры. Как они там?

Баба Вера неопределённо махнула рукой.

Московский гость хитро улыбнулся матери:

— А потом, ма, счастье лысых не может висеть на волоске.

— Ох, сыночек! Не лысина это — лоб крутой. Как у бати твоего, — любуясь своим первенцем, вздохнула мать. — Вот подарок так подарок… Завтра же день какой — седьмое июля! Тебе сорок пять стукнет. Аль забыл? В Москве живешь, на самой горке, а мы тут доедаем корки. Но на стол найду что поставить. Я ведь тебя, оболдуя, всегда любила и люблю. Дня не прошло, чтобы о тебе не вспомнила…

— На завтра и зови гостей! Всех, кто ещё жив в Гуево нашем. А сейчас — в речку! В студёный Псёл, а то, чувствую, сейчас закиплю… Жар-и-и-ища.

— Сперва давай к бате на кладбище сходим. Могилка-то травой заросла… Силы уж не те, коса из рук вываливается.

— Сходим и к бате. Обязательно сходим. И помянем… И могилку обкошу отцовскую. Отпуск всё-таки, ма! А отпуск — это маленькая жизнь. Всё, что мне нужно для счастья — твоё доброе слово, кружка молока, постель на сеновале и ключевая вода Псёла! Этого в Москве ни за какие деньги не купишь.

— Денежки-то водятся, Игорёшка?

— Не-а! Не любят они меня, ма.

— Это хорошо, — неожиданно заключила мать. — Не в деньгах счастье, сынок. — Это хорошо, что не любят. И ты их не приваживай. Держи в кошельке по надобности, к сердцу токмо не допускай.


Три дня, целых три счастливых дня, он, сверкая на солнце загорелой лысиной, по утрам, как в детстве, стремглав мчался от дома к синевшей в яруге ленте реки со студёной хрустально-чистой водицей. Тогда он с разбегу врезался в ледяные объятия реки Псёл, несущей свои чистые воды Днепру-батюшке, и кричал на всю округу радостным голосом счастливого великовозрастного дитяти: «Бр-р! Хододно, мама! Но как хорошо-о-о!.. Как хорошо-то, Господи! Будто заново родился!» Он размашисто плыл к другому берегу юркой извилистой речушки, и сердце матери замирало, тревожась за сына. Будто этот сорокапятилетний мужик снова был тем её Игорёшкой, только-только научившимся держаться на воде реки с крутым норовом.

— Ну, хватит, хватит плескаться! — позвала мать с берега. — Вылезай, обсыхай и айда со мной к Горнальскому монастырю.

— Это зачем к монастырю? — спросил Лаврищев, прыгая на одной ноге по гусиной лапчатке, густым зелёным ковром покрывавшей берега Псёла и выливая воду из уха. — Я ведь в Гуево всего на три дня заехал. Одиннадцатого на службу. Богу молиться некогда…

— Богу молиться всегда есть время! — перебила сына мать. — Вон усы уже седеют, а о душе не заботишься. Живёшь одним днём.

— О душе моей окаянной начальство очень хорошо печётся, — сам своей шутке улыбнулся Лаврищев. — Теперь, ма, даже правительство Богу молится. Перед телекамерами, разумеется. Образцово-показательно, так сказать.

— Не богохульствуй! — прикрикнула на сына, распустившего язык, мать. — Сказано, што пойдёшь в Свято-Никольский монастырь, значит пойдёшь. Крестный ход сегодня. Понесём чудотворную икону Пряжевской Божией Матери. Из монастырской церкви через Гуево с заходом на украинское Мирополье. Среди крестоходцев миропольцев не менее ста человек бывает. Все мы христиане, одним миром мазаны. Вот и молись, проси заступничества у Божией Матери…

Мать повернулась к иконе Богородицы, перекрестилась и вздохнула, глядя на сына-атеиста:

— Мой грех, Игорь, что тебя безбожником воспитала… А где веры нет, там всё шатко… Там власть долго не стоит.

Лаврищев приобнял сильно постаревшую мать.

— Не кори себя, мама, — сказал он. — Тебе себя не в чем упрекнуть. Троих детей без отца подняла. Все уже крепко на своих ногах стоят. А вера… Что вера? Это дело совести каждого. Ты вот, вижу, веруешь, так и веруй в Христа на здоровье. Нынче золотой телец его теснит сильно…Все у Него сперва богатства просят, а уж потом здоровья. А про любовь к ближнему и дальнему и вовсе забывают.

Мать вздохнула:

— Что правда, то правда… С ума люди посходили, что ли?. Вот и сестра твоя с братом прошлым годом приезжали. Весь дом и амбар перерыли, печку разбирать хотели…

— Это зачем ещё?

— Так и меня наизнанку выворачивали, твоя сестричка с Васькой. Он год как освободился… И снова золотишком бредит.

— Ты не загадками, прямо говори. Чего хотели?

— Да то кольцо с блестючим камнем искали… Проклято то колечко, видно, кем-то…

— Это ты сказку, придуманную завистливым соседом, вспомнила?

Мать покачала головой:

— Навет злобный, а не добрую сказку… Будто вчерась всё было…Тебе третий годок шёл, за подол твоя сестрёнка держится, на руках Васька, братишка твой, грудничок ишшо… Вошли трое, с наганом в руке один. Иде кольцо с брильянтом? Я им одно грю: нетути никаких у нас брильянтов. И не было никогда. Наветы это всё злых людишек. А бандюки в одну душу: куда схоронили, сволочи, то, што этот фраер с войны припёр. Я голошу, слезами умываюсь: сочинил кум эту брехаловку про золотой перстенёк немецкий, от зависти, что у нас коровка-кормилица тогда завелась, молочко в хате завелось… У кума-то глаза завидущие, а руки-крюки, только воровать за усю жизнь и сподобились. Сахарные бураки с колхозного поля по ночам копал да самогонку в посадке гнал. Тем и жил, паразит. И жил припеваючи, а нам смертельно завидовал. Чёрной бедой то враньё его для нас, Лаврищевых, обернулось…Отец твой молчит, хмурится…Он бригадирил тогда в колхозе-то… А тут машина с большака пылит какая-то. Они бежать, а на последок в Илью и стрельнули…Прямо в живот. Помаялся ночь он, все губы свои от боли искусал, бедный, и до срока в могилу лёг, вас сиротами оставил…

И баба Вера полилась ручьём, разбередив душу непрошенными воспоминаниями.

— А дядька Гриша, муж твоей сестры, говорил мне, что всё это правда…

— Что правда, сынок?

— Правда про царский перстень, который батя из Кёнегсберга привёз. Дядька говорил, что сам его в руках держал, камнем сверкающем на солнце любовался…

Мать замахала руками:

— Не верь! Никому не верь, Игорёшка! От лукавого этот перстень! Проклят он своими хозяевами… Много крови на нём. Зачем горе множить? Пусть лежит, где я его похоронила…

Лаврищев поднял брови:

— Так это, ма, не сказка? Не легенда о царском перстне?

Мать долго молчала, суша непрошенные слёзы. Потом вздохнула:

— Пойдём к отцу на кладбище сходим, помянем раба Божьего Илью… Придёт время — всё и ты узнаешь. Как было, как есть. А может, и как будет…

И снова поднесла платок к заплаканным глазам:

— Это надо же: на войне ни царапины не получил. А перстень тот, — будь он трижды проклят! — его в могилу свёл… Забудь о нём, сын. Забудь. Но помни об отце.

## НА ВОЙНЕ КАК НА ВОЙНЕ

> «От войны нельзя ждать никаких благ».

> (Вергилий).

Илья Лаврищев был призван в армию после освобождения Гуево от немцев. Уходил он на войну не из дома — из шалаша, который семнадцатилетний Илюха соорудил на пепелище. Части 65-й Армии генерала Батова так припёрли оккупантов, что своё уязвлённое самолюбие «непобедимых рыцарей», немцы, отступая, вымещали на местном населении.

Взвод под командованием обер-лейтенанта Фридриха Ланге ездил на мотоциклах по деревни, плескал на стены случайно выбранных домов гуевцев бензин из канистр, потом поджигали факел и бросали горящий факел к стене хаты или на крышу. И уже через полчаса пылающий костёр превращал хату в печальное пепелище.


В то утро, перед самой карательной акции немцев, матушка отправила Илью в Мирополье, к дядьке Семёну.

— Попроси, сынок, у нашего родственника мучицы или хоть ржи немолотой, — подавая Илье пустой мешочек, сказала мать. — Когда в последний раз ты с Зинкой и Зойкой хлеб-то ел?

— Лепёшки пополам с лебедой? — уточнил сын. — Неделю назад… Вчера я рыжиков из леса принёс… Свари на обед.

Мать горестно вздохнула:

— Две жмени грибов тех… Зойка в голодный обморок упала…Дед с печи не встаёт — опух с голодухи… А бабушка Настя животом третий день мается, боюсь помрёт нынче… Чем кормить вас — ума не приложу!..

Мать заголосила, закрыв жилистой рукой рот, чтобы девки, семилетняя Зина и пятилетняя Зоя, не услышали её рыданий.

— Будет, ма! Слезами горю не поможешь. А у дядьки Семёна и мучица водится? — спросил Илья.

— Он же паёк немецкий, как сельский староста, получал… Наскребёт чего-нибудь на нашу бедность. Он мужик не жадный… Земляков не гнобил, слава Богу…


Когда Илья вернулся в Гуево с мешочком ржаной муки, который спрятал на груди, под рубахой, их дом уже догорал… В огне эсесовцы живьём сожгли и матушку, и сестёр-малолеток и восьмидесятилетнего деда Кузьму. Никого живым из горящего дома немцы не выпустили.

Илья было бросился разгребать горячие угли и дымящиеся головешки — да какое там… Собрал только обгоревшие косточки родных ему людей.


Обгоревшие трупы матери, бабушки, деда Кузьмы и двух сестричек Илюха похоронил на старом гуевском погосте в одном гробу, который сам и сколотил из обгоревших, но ещё подходящих для этого скорбного ящика досок. Понимал парень, державший слезу на привязи: по-человечески надобно похоронить.

Помогала, как и чем могла, Вера Ковалёва, к которой в последние годы был неравнодушен Илья. Девушка отвечала ему взаимностью. «Значит, любовь промеж нас образовалась, — думая Ковалёвой Верке решил для себя Илья. — После войны распишемся в сельсовете, детей нарожаем, дом построим — и заживём не хуже других».

Но тогда не мысли о любви лезли в голову убитого горем Илюхи.

— Ты, Илюша, поплачь, поплачь, — сказала Вера. — По себе знаю — легче будет… А то с горя и сам рядом с ними ляжешь…

— Отольются им наши слёзы, — скрипел зубами Илья. — Верю, что батя жив и их там, на фронте, лупцует!.. И я скоро на войну уйду. За всё гадам отомщу!.. Ничего и никого из них не пропущу, не забуду во век и не спущу…

Верка и сердобольные соседки, у кого горя было не меньше, слезами помянули зверски убиенных Лаврищевых — больше, увы, было нечем. А мешочек с ржаной мукой от дядьки Семёна Илья Верке отдал — многодетная их семья голодала пуще других.

— Куда ты теперь? — вытирая ладонь слёзы, спросила Вера.

— Как-нибудь перебьюсь, — буркнул Илья. — Ноги, руки есть — не пропаду, небось…


В тот же скорбный день хотел он податься к своему дальнему родственнику, к двоюродному дядьке Семёну. Чтобы до призыва в действующие части пожить у него. Илья был уверен, что этот староста Семен — вовсе и не староста. Хмур был и угрюм с виду, а зла людям не чинил. Парень думал, что родственник его в оккупацию был с партизанами курскими связан, либо отступавшей в сорок первом Красной армией оставлен в тылу врага… Для сбора разведданных. Не гнобил, по словам матери, своих земляков дядька Семен, а кому-то из баб даже шибко подмогнул избежать неметчины, когда туда стали угонять здоровых деревенских женщин, вдов и солдаток.

Хотел податься к дядьке Семену, да расхотел… Лёньчик, скользкий деревенский мужичонка по прозвищу Блоха, нашедший себе с приходом наших тёплое местечко в сельсовете, где он составлял списки военнообязанных парубков, упредил вовремя:

— Не к кому теперича итить тебе, Илюха. Вчерась повесили старосту. Как фашистского наймита, немецкого прихвостня.

— Как повесили? — опешил Илья.

— За шею, вестимо, — засмеялся Лёньчик. — Семен всё про каких-то московских монашек и советского разведчика, шо немцам не сдал, сказки трибунальской тройке рассказывал. Не поверили. Свидетелей-то — тю-тю, не нашлось.

— А что ж ты не подтвердил, что Семён никому из селян худа не делал. Ездил только по околотку на своём велике да горилкой горящую душу тушил… Вот и весь вред его.

— А какой я свидетель? Я в своей хате тихохонько сидел, гадал, чем детишек та жёнку кормить? Корову-то, кормилицу нашу, эти суки немецкие сожрали, неделю взвод отбивные жарил… Шо б им подавиться! А свидетель — дело опасное. Сперва свидетель, а потом и к стенке поставят.


Какое-то время Илья перебивался с воды на хлеб у соседей. Но чужой хлеб всегда горек. Так лучше уж к армейской части прибиться, подумал Илья. У солдатской каши не загинешь. У бойцов, рассуждал парень, и новая форма с погонами и звездами у командиров, справная одежда, и обувка — ботинки или даже сапоги, а не чуньки дырявые, как у него. А какими ароматами дымит их кухня полевая!.. Живот к позвоночнику прилипает от тех запахов и слюни текут. А котёл кухонный ёмкий такой, видать, способен запросто зараз прокормить целую роту таких, как он, голодных ртов.

Нашёл в сундуке Илья свою метрику и приписал себе недостающий год. В клубе, где формировали гуевских и миропольских салаг для отправки в регулярные части, никто не усомнился в призывном возрасте рослого, не по годам зрелого Илюхи Лаврищева. И не заметили (или сделали вид, что не заметили) исправленную цифру в метрике Ильи Лаврищева.


Воевал он в пехоте — «царице полей»… Что б тому выдумщику, кто её так прозвал, икнулось, думал парень на Курской дуге, куда в начале августа попал рядовой Лаврищев. В освобождённый Орёл уже входил не безусый салажонок, а обстрелянный бывалый солдат. Фронтовик, словом.

Всякое с Ильёй Лаврищевым на войне было. Но на судьбу не роптал. Притерпелся и к военным будням царицы полей… Хотя мыслимое ли это дело, чтобы царица по грязи на пузе ползала, под пулями на карачках в сыром окопе сутками мокла под дождями, мёрзла на заиндевевшей броне, уцепившись за ледяную скобу башни.

Нет, на судьбу Илья не роптал. Сколько раз в Белоруссии, где в первые дни войны без вести пропал его отец, в обнимку со смертью в атаки ходил — тьфу, тьфу, пронесло…Но вражеские пули и осколки даже не царапнули — заговорённый, наверное, говорил об Илье ротный. В Польше, где его взвод почти в полном составе при переправе утонул, он выплыл на случайно подвернувшемся бревне. А в марте сорок пятого чуть не сгорел в амбаре, где ночевал их взвод и куда ошибочно попал снаряд нашей «Катюши». Но ничего, только испугом отделывался да шинель прожёг.

А вообще-то не хуже других воевал: на службу не напрашивался, от службы не отказывался. Нормально воевал — за спины товарищей не прятался, не подличал, и на войну грехи свои не списывал. Совесть в боях уберёг и от пуль шальных, и от лукавых соблазнов в богатых трофеями землях поверженного врага.


Рейхстаг Илье брать не довелось, о чём он очень жалел, но прусские города и ухоженные деревеньки со своей частью брал. В сильно разрушенном Кёнигсберге сержант Илья Лаврищев и встретил Победу. Демобилизовали Илью не сразу. В том же победном мае сорок пятого его, как дисциплинированного солдата, не замеченного в мародёрстве, назначили помощником командира взвода комендантской роты, определив исполнительного бойца поджидать приказ на демобилизацию на службе в комендатуре.

Как-то колючим серым днём поздней осени, как раз во время его дежурства, патруль притащил в комендатуру монаха из пригородного аббатства. Молодой мужик в католической сутане[1] был сильно напуган и бубнил себе под нос молитву по латыни.

— Вот, переодетая падла, — сказал рядовой Хренов, задержавший ряженого под пастора. — Улизнуть хотел. Я в патруле был с Митрофановым, задержался у канала, чтобы нужду малую большую справить — приспичило. Глядь, из форта этот святоша вылазит. И оглядывается по сторонам воровато. Ну, думаю, что монаху в форту делать? Подозрительно. Натянул штаны — и за ним. Хальт, кричу. А он — дёру! Вот и притащил его в комендатуру. Явно офицер немецкий, судя пот выправке. Может, даже эсесовец…

Илья в тот вечер был в самом благодушном настроении — только что поужинал американской тушёнкой под стакан немецкого шнапса. Лаврищев хоть и натерпелся вместе с народом от фашистской сволочи, но был отходчив душой — победа размягчила его ожесточившееся на войне сердце.

— И охота тебе с ним возиться, Хренов? — спросил солдата Илья. — На кой хрен нам этот священник?

— Я чуйкой чувствую — не священник он, — стоял на своём Хренов. — Ты глянь на него повнимательней. Выправк-то, выправка!.. Её не замаскируешь. Ишь, глазки к полу опустил!.. Такие, с невинными глазками, детишек и родителев наших расстреливали. У-у, сука!

Хренов замахнулся на монаха, католический священник воздал руки к разбитой люстре комендатуры, с новой силой залепетав на непонятном языке.

— Шпрехен зи дойч? — зачем-то спросил немца Илья, выказывая свои познания в немецком.

— Я знаю по-русски, — вдруг поднял на него большие серые глаза священник. — До войны, до университета, я с фатер, отцом своим, жил в вашей стране. Немецкие инженеры помогали вам строить тракторный завод. Я всегда восхищался русским человеком…

— Во поливает по-нашему, — восхитился сержант Лаврищев. — Уж не шпион, случаем? Ваше имя?

— Подождите, товарищ сержант, с допросом, — перебил его рядовой Хренов. — Надо сперва его обыскать, а то начнёт шманать в нас из «Вальтера» или «Парабеллума».

— Я — священнослужитель, лицо духовное, неприкосновенное, — запричитал человек в сутане.

— Сейчас узнаем, какой ты, святоша, духовное лицо… — бросил Хренов, срывая с него сутану.

— Что я вам говорил!.. — растягивая слова, проговорил он, тыча пальцем в петлицы мундира.

Под длинной одеждой «духовного лица» Илья и Хренов увидели чёрный китель офицера, который носила дивизия «Мёртвая голова».

— Ну, ёк макарёк! — похлопал по спине офицера-эсэсовца Хренов. — Маскарад окончен, хер официр. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Вот тебе и лицо духовное, неприкосновенное…

Немец, не ожидавший быстрой развязки, как-то обмяк, упал на колени.

— Я всегда любил русский народ… Я ненавидел Хитлер…

— К стенке его, пока в штаны не наделал, — сказал Хренов, передёргивая затвор своего автомата.

— Не надо, не надо, умоляю вас!.. — заплакал эсесовец. — Я не сам пошёл в СС… Я студент Берлинского университета Фридриха Ланге, со второго курса призвали в армию. Записали в отборные войска СС как чемпиона философского факультета по боксу. Я не мог, товарищи, сказать наци нет. Я был совсем мальчишка… Любил стихи Гёте, изучал «Фауст», я не мог ничего сделать… Пожалуйста, не надо к стенке, не надо!.. — умолял эсесовец.

— Фауст-патрон ты изучал, сучонок! — пнул его ногой Пётр Хренов и стал поднимать рослого немца за шиворот сутаны. — Не один наш танк вы этими фаустами сожгли, сволочи! Так будь мужиком, слизняк! В штаны, гляди, не наделай — вони не оберёшься…

— Не надо, не надо убивать, — подвывал, стоя на коленях, эсесовец. — Ich libe Muter und Leben auch wenns das mal nicht gut mit meint!..[2]

— Ишь, на родном залопотал, — опять пнул ногой немца Пётр. — Не гавкай и не скули — не разжалобишь своей мутер. А ты наших матерей пожалел, сучонок? Давай, давай, хер официр, на выход!

Хренов повернулся к Илье.

— Я его у разбитки к праотцам отправлю, чтобы помещение его поганой кровью не изгадить, — сказал он. — Скажем лейтенанту, что застрелили при попытке к бегству. И никакой возни с допросами-распросами. На хрен он нам нужен, чтобы язык об эсесовца трепать, кормить его, охранять… Заслужил — получи по заслугам…

Солдат комендантской роты сильно встряхнул немца, взяв того за шиворот чёрного кителя, потом подтолкнул обмякшего от страха эсесовца дулом автомата к двери.

— Пожалуйста, не надо! — умоляюще глядя на Лаврищева, заверещал офицер. — Я бывал в России, учил ваш великий язык. Я никого не убивал. Никогда!.. Это в Гуеве, где стояла наша часть, вам скажет любой крестьянин. Я люблю русский народ…

— Ишь, как запел, сучонок! — засмеялся Хренов. — Перед смертью не накуришься, парень! Давай, давай, пошёл форверц! Слышали мы от вас эти песни…

— Стой! — остановил конвоира Лаврищев, услышав название родного села. — Я сам…

— Что — сам? — не понял Хренов.

— Он тут про Гуево ненароком обмолвился… Так я сам, Петя, его к праотцам отправлю, — повторил Илья. — Дай-ка твой автомат. Не хочу потом свой ТТ чистить…

Хренов пожал плечами:

— Ладно, сам так сам.

Илья Лаврищев вывел обмякшего от страха немца на пустырь, где темнел остов разбитого снарядами здания, поставил к уцелевшей стене немца и отошёл от него на десяток шагов.

— Пожалуйста, не надо расстреливать… Я хочу вам сделать большой подарок. Бесценный подарок. Вы вернётесь из Кёнигсберга домой очень богатым человеком… Пожалуйста, нихт шиссен, не стреляйте!..

— Купить хочешь? — прохрипел сержант Лаврищев. — В Гуево, говоришь, бывал? Маму свою любишь, говоришь? А на могилку к моей матери с бабкой, дедом и маленькими сестрёнками, случаем, не сходил? Проведать, а? Полдеревни сожгли, а теперь маму вспомнил?

Немец, не слушая сержанта, судорожно копался за пазухой.

«Что он там ищет? — подумал Илья. — Крестик, чтобы помолиться? Так нет на них нательного креста! А может, пистолетик какой спрятан? Шмальнёт, как говорит Хренов, — и нет сержанта Лаврищева…».

— Вот, возьми на память, возьми!.. Это царский перстень! Бриллиант в двенадцать каратов!.. Дом новый построишь, жить богато будешь… Возьми. Я дорого плачу за жизнь…

Немец в разорванной сутане трясущимися руками снял через голову шнурок и протягивал Илье замшевый мешочек с вышитым золотом двуглавым российским орлом.

— Тут царский перстень, солдат! Вот, смотри!..

И он извлёк из мешочка массивный перстень. Большой камень, поймав своими гранями лунный свет, будто ослепил глаза и затмил сознание Ильи.

— Дорого плачу, — прошептал эсесовец.

Лаврищев, не опуская автомата, подошёл к немцу, вырвал из его рук перстень и, дав короткую очередь поверх головы, просипел:

— Беги, собака, пока я не передумал!

## ЯБЛОЧНЫЙ СПАС

> «По зорьке багряной, в лазоревый час,
> В край детства нагряну на яблочный Спас».

> (В. Боковой)

За все годы, промелькнувшие в столице как один день, Игорь Ильич ещё пару раз бывал в родном Гуево. Ездил к матери на её юбилей. Тогда бабе Вере то ли 70, то ли 75 стукнуло… Игорь Ильич уже и не помнил, сколько прожитых Верой Ивановной Лаврищевой лет отмечал он со своими гуевскими родственниками: в служебной и семейной кутерьме московских будней цифры и в калькуляторе, и в голове стираются быстрее слов. Хорошо помнил только, что ездил на яблочный Спас, совпадавший с днём рождения матери, приходился на 19 августа. Хотя что это я? Не на яблочный Спас ездил тогда на свою малую родину лаврищев, душу спасать ездил Игорь Ильич на землю, в которой лежали его отец, убитый на глазах маленького Игорька бандитами, его близкая и далёкая родня… Туда, где ещё цеплялась за жизнь корнями его старая ракита на околице деревни. Дерево с огромным дуплом, которое с годами только разрасталось, убивая дряхлевшую плоть, с детских лет служило Игорьку верным маяком. Если уж выбрался из леса на большак, увидел макушку старой ракиты — иди на неё, не сворачивая. И уж точно — домой обязательно попадёшь. По любому.

— Мать на свой юбилей нас зовёт, — сказал он тогда супруге, получив письмо с родины. — Поедем?

— Когда, душа моя?

— 18 августа нужно выезжать…

— Пятнадцатого? В пятницу? Ты же знаешь, Ильич, у меня процесс серьёзный на этот день назначен. Ау тебя, вижу, душа в дерёвню просится?

— Не в дерёвню, — ответил Лаврищев. — На родину.

Позвал с собой детей — Юлиана и Ирину, но те под разными предлогами тоже отказались.

— Тогда поеду один, — вздохнул следователь. И поехал С лёгкой душой, что настоял на своём. С ожиданием радости встреч поехал. Накануне Яблочного спаса выехал из Москвы и на другой день уже был в Судже. Оттуда — рукой подать до его родной деревни. Автобус до Гуево в те годы ходил два раза в сутки — утром и вечером. На утренний он опоздал. Вечерний ждать было невыносимо долго. Решил выйти на большак и идти пешком, пока не поймает попутную машину.

Лаврищев, закинув за плечи рюкзак, в котором вёз подарок матери и гостинцы землякам, солнечным августовским днём шагал по узкому шоссе. Душа пуста, думал он, если в ней нет места для родины. Многое сохранила его душа из праздников детства.

Три Спаса было в его родной деревне Гуево. Первый спас — медовый. Пришёл он и словно дал им, ребятишкам, знак: лету конец, можно мёд качать, пчела не обидится…

Второй Спас — яблочный. Их сосед по деревенской улице, дед Яшка по прозвищу Рваное Ухо, и в те атеистические годы веровавший в Бога и мало-мальски соблюдавший обычаи и традиции своих родителей, на Спас-Преображение яблоки всегда кропил.

Чудно для ребят было это видеть…

— Дед, а дед, — донимали Рваное Ухо гуевские пацаны, — а зачем ты яблоки кропишь?

— А как же, — отвечал старик. — Адам и Ева согрешили? Согрешили, когда их змей яблоком угостил. А Христос взошёл на гору и освятил. Раньше, хлопцы, яблоки перед Спасом в церковь носили. Там их поп кропил, отец Николай… Его ишшо перед войной с немцами как вредного шпиёна расстреляли… Церкву закрыли. Теперь вот я кроплю. А хто из вас, пострелят, до окропления моих яблок поест, у того в животе червь заведётся. А так окропил — и здорово живёшь!

Дед Яша Рваное Ухо сам отсидел семь лет без права переписки. За что? Никто толком не знал. В ту пору полстраны сидело, а другая половина охраняла. Что было, то было, чего греха таить…


Лаврищев шагал по большаку с лёгкой душой, предвкушая радость, которая уже была близко, на подходе. Не подвела и погода в Преображение Господне, как горнальские монахи, заходившие с крестоходцами в Гуево, называли привычный для мальчишеского уха яблочный Спас. Ласковый, тихий свет от него тогда был в душе Игоря Ильича. Отчего так, думал он по дороге к отчему дому. Да, должно быть, от утренних садов, мимо которых шагал следователь, от светлого голубого неба, от ворохов рыжей свежей соломы, от несказанного запаха курской антоновки, от листьев молодых и старых яблонь — мягких, ласковых, как руки его матери…

Радость уже была на подходе. Если входить в Гуево со стороны Суджи, то с большака старая ракита на околице деревни видна была километра за три. Её ветви, грустно опущенные к земле, в летний зной несли прохладу, в дождь укрывали путника, как в зелёном шалаше, и для всех она была словно маяк для мореходов: увидишь старую ракиту издали — иди прямо на неё, никуда не сворачивая. И с курса не собьёшься точно, знал Игорь.

Дерево было старым. В метре от земли в дряхлеющем стволе образовалось дупло. С годами дупло становилось всё больше и больше. Игорю казалось, что росло вовсе не дерево — росло дупло. В него, ещё пацаном, он любил забираться летом, когда полуденное солнце припекало голову через картуз. Внутри огромного дупла стояла осенняя прохлада, пахло прелью, какими-то грибами и было сыровато от ещё живого дерева, всё ещё наполненного жизненными соками. И этот запах в своих воспоминаниях не давал ему покоя — так хотелось той тихой и простой радости детства. Радости ожидания если и не чуда, то чего-то очень важного, значительного, светлого… Того, что, в сущности, и наделяет нас радостью простой и такой желанно-привычной жизни.

Игорь Ильич знал: если забраться на макушку старого дерева, то с высоты был хорошо виден отчий дом, который построили его отец с матерью ещё в сорок восьмом году, за два года до его рождения. А посмотришь на Восток — и на меловой горе, в хорошую погоду, можно рассмотреть остроконечный шпиль старинного Горнальского мужского монастыря и купол с крестом, венчавший церковь Рождества Пресвятой Богородицы… Там, рассказывала ему в детстве мать, монахи ка зеницу ока хранили чудотворную икону Пряжевской Божией Матери, привезённую ими в очекнь давние времена аж с самой Греции.

Игорь Ильич хорошо помнил, как мать рассказывала ему, уже что-то кумекавшему своей русой головкой, о том, как его крестили в действовавшей монастырской церквушке. Для отца-коммуниста, тогда ещё не застреленного бандитами, приехавшими добыть в их новом доме, пахнущем свежей смолой сосновых досок, царский перстень, о котором не врал напропалую только самый ленивый в округе, крещение сына могло дорого обойтись. Если бы кто из гуевцев донёс о церковном обряде, то Илью Захарова сперва исключили бы из партии, а затем в шею бы погнали из колхозных бригадиров.

— Ма, а зачем маленьких крестят? — спросил тогда маленький Игорёк.

— И маленьких, и больших крестят в церкви, чтобы их Господь хранил. Спасал и хранил, — ответила мать. С крещённым — Бог. И он всегда — с Богом. Зря что ли батюшка тебе крестик повесил? То-то…


…В тот приезд к матери Лаврищев донимал мать уже с позиции изрядно подпорченного атеизмом работника внутренних органов. То есть с шаткой позиции колеблющегося. В своём половинчатом отношении к религии был он, как все. Или — почти, как все: к Богу обращался, когда припрёт так, что дальше некуда… Полуверие — это неверие. Таких сирых и убогих, нищих духом с небес трудно заметить. Как-то услышал у Юлиана запись песни Высоцкого и удивился с неясной причиной восхищения глубине и силе слов народного любимца: «Купола в России кроют чистым золотом, чтобы чаще Господь замечал…».

В Библии, чья мудрость проверена столетиями, сказано: если уивидишь разумного, ходи к нему с раннего утра, и пусть нога твоя истирает пороги дверей его. Матушка его была мудра. Это он поздно понял… Во времена его детства и юности гуевцы опрометчиво отмахнулись и от мудрой Книги, и от мудрых людей. Да и сам Игорь Ильич считал религиозность матери следствием её малой образованности. «Тёмен ещё народец наш, — думал следователь. — В космос уже сколько раз слетали, а мать всё на иконы в красном углу крестится».

— А ты, сынок, во что или в кого веруешь? — в тот приезд своего ненаглядного Игорёшки спросила мать.

— Я, мать, в его величество закон верю. Ему и служу верой и правдой.

Мать вздохнула, глядя на сына уставшими и мудрыми глазами, в которых всегда стояли слёзы, готовые пуститься по морщинистым щекам сухого загорелого лица.

— Главное, чтобы твои законы согласовывались с Божескими.

Лаврищев улыбнулся:

— Ма! У Бога всего десять заповедей, кажется, а мои законы в толстенный толмуд УК РСФСР не влезают. А ты говоришь, чтоб «согласовывались»…

Баба Вера нахмурилась, сухо сказала:

— Дурак ты ишшо, Игорёшка, хучь и лоб до макушки лорос!.. Не убий, не укради, чти мать и отца своего… Какие ишшо законы надо выдумывать? Ты хучь тыщу их напиши, не будут они отвечать Божескому Закону, главному закону нашей совести, пустыми и мёртвыми они будут в жизни человека. Ты там, в Москве своей, в церкву-то, хоть на Пасху, ходишь?

— На Псаху в ней и президент с правительством Богу молятся. За Россию, наверное. Значит, и за меня, дурака грешного! — рассмеялся следователь.


Тогда Лаврищев удивился набожности матери. В детстве, когда Вера Ивановна Лаврищева, мать его, от зари до зари горбатилась в колхозе «Ленинский путь», то тяпая сорняки в поле, то работая на ферме дояркой, он не замечал её религиозности. Как-то даже пошутил грубо, сказав матери, что отстающее их коллективное хозяйство нужно срочно переименовать в колхоз «Пути Господни неисповедимы». Мать дала ему, уже женихавшемуся парню, звонкую затрещину — не богохульствуй, мол.


Сколько себя помнил Игорь Ильич, икона Богородицы всегда висела в красном углу. Разве это говорило ему о чём-то? Ну, висела и висела старая икона, написанная на доске. По церковным праздникам мать зажигала под иконой лампадку, мерцавшую по вечерам ровным жёлтым огоньком. Вот и всё, что осталось в его памяти о религиозности своей мамы Веры?

Но что, если не вера матери, помогла этой хрупкой на вид женщине, после смерти отца, когда на её руках остались трое её детей, вынести все испытания, выпавшие на её долю? Цепкая детская память Игоря на всю жизнь запомнила, будто сфотографировала, фантастическую и даже натуралистическую по своей жестокости картину — мать на пеньковом канате таскает с поля на обочину просёлочной дороги огромные гранитные валуны, которые каждую весну выдавливала из себя земля. Невесть откуда, из какого прошлого планеты, были они родом…Угодил так угодил с очередным нарядом на работу кум Веры Лаврищевой, председатель колхоза «Ленинский путь» Шабардин, «Шабарда чёртова», как звали его гуевские бабы.

Случилось это той весной, когда бандиты, не найдя золотого кольца с драгоценным камнем, на глазах жены и детей застрелили отца Игоря, определил свою упрямую куму, отказавшую куму в близости, стаскивать с поля неподъёмные камни. Тракторов в колхозе тогда было мало, а баб, вдов всех возрастов и габаритов, а так же молодух, хватало. Были и настоящие богатырки, что и «коня на ходу остановят, и в горящую избу войдут…». Так нет, дал наряд Вере Лаврищевой и её подружке, Фросе Журавлёвой, гуевской «правдолюбке», бабе с острым языком, страдавшей больными бронхами. Фрося от непосильной работы тут же слегла, захаркав кровью от «блатной работёнки», как мрачно шутил на наряде Шабарда.

Оставшись без подмоги, мать обвязывала валун верёвкой, сделав помочи, запрягалась в пеньковую упряжь — и тащила его на обочину дороги, вязнув резиновыми сапогами в раскисшем от весенних дождей чернозёме. И вот таким макаром одна, удивив всю деревню, вытащила на развилку просёлка, соединявшегося с большаком, огромный красноватый, в белёсых прожилках огромный валун, прозванный потом её односельчанами Вериным Камнем. Игорь ещё мальчишкой, когда возвращался из Суджи по большаку, шёл на два верных ориентира, чтобы не сбиться с пути — на старую ракиту с дуплом и на Верин Камень. Как на маяк шёл он на гранитный валун и в молочно-туманное утро, и в густую осеннюю темень. И всегда, выходя на Верин Камень, думал: непонятно как, очевидно, только с Божьей помощью, сволокла с пахотного поля этот огромный камень матушка. И ведь вовсе не богатырка, а сухопарая крестьянка-колхозница, вдова, многодетная мать его — Вера Ивановна Лаврищева, урождённая Ковалёва.

Как-то, не выдержав, спросил мать:

— Как ты сдюжила с тем камушком-то, ма?

— С каким камушком? — насторожилась мать.

— Ну, с тем валуном, что все зовут Вериным Камнем?

— Господь помог, — отмахнулась от вопроса Игоря мать. — И чудотворная Пряжевская икона Богородицы. Верить, терпеть, прощать и любить. Этим и живу по сей день.


В тот свой приезд в Гуево Игорь Ильич из простого любопытства, «из интереса», как он сам определил свой мотив, пошёл с крестоходцами из Горналя в Гуево. Шли с чудотворной иконой Прсвятой Богородицы, привезённой монахами из Греции ещё в 14 веке, спускались с крутой горы, на которой стоял монастырь, под песнопения церковного хора и верующих шли через поле, минуя Верин Камень. Потом через деревянный мост перебрались к соседям, в украинское Мирополье, а потом, по холмам и яругам в обратный путь.

И странное, необъяснимое чувство вдруг охватило его, человека с партбилетом в кармане, записного безбожника, в этой пёстрой толпе, шагавшей с иконами и хоругвями сквозь дрожащий зной летнего дня. Это чувство, знакомое ему по детским ощущениям, звалось — РАДОСТЬЮ. Такое ставшее таким редким, почти утраченным в бытовой и служебной суете животворящее человеческое чувство, без которого не бывает человеческого счастья.

— Знаешь, сынок, — провожая сына до Вериного Камня, сказала мать. — А у тебя за эти три дня глаза другими стали…

— Какими же? — улыбнулся Игорь Ильич, целую руку матери. — Как были серо-зелёными, бедовыми, такими, верно, и остались.

— Мне виднее, — покачала головой мать. — Они у тебя после крестного хода снова зажглись огнём жизни… Великой мудростью, которая исходит от чудотворной иконы нашей.

Лаврищев усмехнулся:

— Что ж это за мудрость такая?

— А ты не смейся, голубок, не смейся… Мудрость проста, да забыта нынче в погоне за золотым тельцом…

— Да в чём она, мама?

— В четырёх словах, сын.

Баба Вера помолчала и, глубоко вздохнул, открыла её любимому сыну:

— Верить, терпеть, прощать и любить.

— И всё? — удивился Лаврищев.

— В этом — всё, — кивнула мать. И добавила: — Ты там, в Москве своей, хоть на Пасху и Рождество в церковь иногда заглядывай. А то крестик на груди носишь, да этого мало для истиной веры и любви…


Вернувшись домой, в Москву, он ни слова не проронил о матери, коротавшей свой вдовий век в полном одиночестве, о родной деревне, о крестном ходе с чудотворной иконой, у которой он молча попросил-таки здоровья для сильно сдавшей за последние годы бабы Веры. И для своей семьи попросил у Богородицы здоровья. Вот любви попросить — как-то запамятовал. А ведь мать тогда наставляла его перед заходом с чудотворной иконой в её обитель, монастырскую церковь: первым делом проси, сынок, у Богородицы любви и заступничества. Любви и заступничества… Не привык, видно, следователь просить. Привык требовать. Не попросил того, что ни за какие деньги не купишь. И невдомёк тогда Игорю Ильичу было, что без Любви нет за земле Радости. Так уж устроен Создателем этот прекрасный и яростный мир.


Вернулся Лаврищев в столицу с просветлённой душой. Хотелось рассказать о тёплом ласковом чувстве, предтече истинной радости, которую он испытал, побывав на празднике детства. Никто в Москве так и не поинтересовался, где и как провёл эти счастливые три дня Игорь Ильич. Только Юлиан подначил:

— Ну что, Лаврищев, нашёл пропавший камушек с куриное яйцо?

— Голова у тебя, сынок, с куриное яйцо. Это я, судя по твоему вопросу, хорошо вижу.

Юлиан обиделся. Пасынок мельком глянул на своё отражение в зеркале, висевшем в прихожей, и сказал, надув губы:

— Ничего себе «с куриное яйцо»… Пятьдесят шестой размер шапки ношу, Лаврищев. Пора бы запомнить.


Шло время, как ему и положено идти. Лаврищеву иногда казалось, что время так спешит, будто хочет поскорее пройти мимо. Не оборачиваясь, без ностальгических ахов и охов, отсекая Игоря Ильича от его же прошлого. «Время, вперёд!» — музыкой Свиридова напоминала информационная программа по теле-ящику. И в этой торопливой суете сует как-то незаметно поблекли воспоминания о детстве, юности. Через пятнадцать лет столичной жизни Лаврищев уже с трудом представлял, как выглядели его сестра и брат, его многочисленные дядьки и тётки, вся его многочисленная гуевская родня.

Гасла его родовая звезда, которая всегда помогала ему раньше выбираться из любых аховых ситуаций. Слабли и рвались родственные связи, те незримые, но так необходимые человеку нити, связывающие его родством не только с родными людьми по крови, но и родной землёй, зовущейся святым словом — Родина.

Поблекли, поистёрлись во времени когда-то такие родные лица, как на старой любительской фотографии — вроде бы фигуры людей, лица их на пожелтевшем снимке остались, а поди разбери по прошествии стольких лет, кто есть кто? Мало радости приносят такие фотографии, на которых и через увеличительное стекло видны одни только очертания. Раздражают они глаза. Очертания радости — радость уходящая, умирающая. Уходит она не сразу, исподволь, тихими мелкими шажочками, как вор в ночи, никогда не прощаясь… Но после своего полного забвения — никогда не возвращающаяся в опустевшую душу, ставшую без радости постылой, равнодушной и для всех чужой.

## ЕСЛИ СЧАСТЬЕ ДОЛГО НЕ НАСТУПАЕТ, НАСТУПИ В НЕГО САМ

> «У каждой части тела свой идеал счастья».

> (Из разговора больных в поликлинике).

Радость из жизни Лаврищева уходила незаметно — по-английски, не прощаясь. И постепенно не только сама радость ушла, но даже её ощущение, ожидание радости. Ну, нет радости, думал он, так что же? Миллионы людей живут и без неё. И думают, что хорошо живут, коль хорошо устраиваются, точнее встраиваются в те чёртовы правила, по которым, — кто богато, кто бедно, кто вообще кое-как, «от ходки к ходке», но опять же безрадостно, — существует и бесследно для этого суетливого мира, где все заняты только своими бедами и бедками, наплевав на своих ближних и дальних, уходят в мир иной.

Кто придумал, думал Игорь Ильич, такие безрадостные, гнусные правила? Почему любое общество делится на две части: тех, кто сидит; и тех, кто сажает. Ведь ни у тех, ни у других от своего, так сказать «призвания», нет никакой радости. И быть не может. Вот он за свою жизнь расследовал не менее двух сотен дел самого разного калибра. И не менее двух сотен «фигурантов этих уголовных дел» посадил в тюрьму. Принесло ли ему это хоть малую толику радости? Той самой радости, которая жила в детстве в совсем юной и наивной душе Игоря? Да нет, разумеется, нет! Тогда, кто убил ту благословенную радость, которая делает жизнь человека светлее, чище, счастливее? Правила? Рутина? Серая пелена однообразных, безрадостно похожих один на другой будней? Но ведь эти «будни» и составляют жизнь человека. Их череда. И чем безрадостнее эта череда, тем, выходит, проще жить. Жить, что это, собственно, такое? Это привычно ходить на работу, получать заработанную (или не заработанную, но всё равно получать) плату, послаще есть, помягче спать, поменьше болеть, не нервничать, не нарушать установленные законом правила и нормы поведения. Но главное — побольше врать и себе и окружающим, что всё у тебя «о, кей» и жизнь, несмотря ни на что, удалась. Ни о какой «радости» в законах, принятых думами всех рангов и калибров, нет и упоминания. Какая ещё радость? Живи по правилам. Таковы правила.

Но ведь это мы сами придумали их, возвели в ранг законов — не нравственных, не законов души, а как бы даже выше их — государственных законодательных актов. Закон, полагал Лаврищев, это зеркало жизни. И нечего на зеркало пенять, коли рожа крива…

Живут же звери без радости… Кто сильнее, тот и схапал кусок пожирнее. Большому куску и наш рот радуется. Но это, думал Игорь Ильич, не та радость. Это праздник живота. А что для души? Что его жизнь без радости? Работаешь без радости, делаешь детей без радости, живёшь без радости и умираешь, так и не поняв: а зачем приходил-то на свет Божий? С какой радости и для какой радости?

Вот он, следователь Лаврищев, жил вроде бы по правилам. По крайней мере, старался так жить, не переступая за черту законности, черту некоей «нравственной оседлости», что ли… Распутывал уголовные узлы и сажал. Да, сажал. Но сажал тех, кто — опять же по правилам! — кто (по ним же) и должен сидеть в тюрьме. Вроде бы правильно поступал. Можно сказать, по совести. Но от этой «правильности» радостнее на душе Лаврищева как-то не становилось…

Так кто придумал эти «неправильные правила»? Никак сам сатана, падший ангел, который когда-то сам познал эти радости, а затем лукаво подменил их искусной подделкой. Самый большой и жестокий обман человечества! Да что там человечества — то обман самой Жизни, когда подделку, суррогат, пиратскую копию, муть зелёную возносят до небес, и ненастоящие профессора с купленными высокими званиями и должностями так сладко и на все голоса поют подделкам оды и панегирики. Всё подделывают в этом мире, слетевшем с катушек! Всё подделывают здесь, и пытаются подделать то, что подделать всё-таки, слава Богу, нельзя: душу свою. Но пытаются подделать. Припудрить её, подкормить стволовыми клетками, омолодить, но не только не очистить от грехов, которые всё копятся, копятся, переполняя ЕГО чашу терпения…Верить, терпеть, прощать и любить… Как это трудно, однако, несмотря на кажущуюся простоту алгоритма радостной жизни. А ведь когда-нибудь, полсе физической смерти, спросят его и о вере, и о терпении, и об умении прощать и любить.

Но это уже никого не страшит. У нынешнего поколения, воспитанного на гаджитах и «стрелялках», исчез, испарился страх перед Небом, как высыхают лужи под июльским зноем. Исчез не только страх перед Страшным Судом, но и перед судом своей совести. Этот «внутренний стыд» исчез как сон, как утренний туман. Исчез, испарился вместе со стыдом внешним. Нет сегодня ни Страха, ни Стыда. Слава подделкам!

И слава тем, кто делает конфетки из говна! А что? Заверни такую конфетку в яркую бумажку, назови похитрее, позаковыристее, дай рекламку в СМИ, не скупись на эпитеты и «честные рейтинги покупателей» по ТВ-ящику — и дело пойдёт… Конфетки из дерьма признают лучшими конфетами в мире. Человечество живёт не по законам правды, а по законам правдоподобия. Но ведь правдоподобие — это не правда. А всё, что не правда — это ложь. Выходит, думал Игорь Ильич, мы все живём по ложным правилам, по удобным (для кого-то) законам? Ложь правит миром? Она рано или поздно, если ты принимаешь правила игры, становится твоим богом? Богом Великой Лжи, которая ничего не имеет общего с Правдой Природы. Ко лжи привыкают быстро и без возражений. Привычка становится твоей первой, а не второй натурой. И ты, брезгливо попробовав хоть раз разрекламированную продажными врачами (слово «врач» в русском языке от слова «врать») конфетку из дерьма, потом купишь кулёк таких конфет, полкило, килограмм. Ты сам будешь их хвалить друзьям и знакомым. И в конце концов, так привыкнешь к ним, что даже, может быть, полюбишь за низкую калорийность и специфический вкус. Как привыкли миллионы, скажем, к сливочному маслу XXI века, в котором нет ни молока, ни сливок. Сегодня никого не смущает, что делают это масло (конфетку из дерьма) не из коровьего молока, а из масла пальмового. Все об этом знают. Но все принимают правила, которые кому-то выгодны. И все послушно живут по чужим правила, принимая их как бы за свои.


Многое во второй половине жизни казалось Лаврищеву каким-то ненастоящим, искусственно слепленным. Даже сама жизнь — не настоящей жизнью, а её суррогатом. Имитацией. Искусно сделанной кем-то машиной под названием «симулятор». Он обратился к книгам, ища в них достойный ответ на свои вопросы. У современных авторов, кроме лихо закрученных сюжетов, немыслимых погонь, — «экшена», как говорил его пасынок Юлиан, — и штабелей убитых, которых никому не жалко, прежде всего самому автору, он ответов не нашёл. Где жизнь, братцы? Реальная, настоящая жизнь, которой должен жить с радостью каждый человек, пришедший в этот мир? Этот вопрос он задавал авторам всех времён и народов. И не получал ответа. Книжная жизнь — а он в Москве собрал прекрасную домашнюю библиотеку — тоже была всё той же «виртуальной реальностью» — без цвета и запаха, порой истеричной, со слезами и воплями, но главное, без радости. Без любви к тому, кто этой любви, по твоему разумению, совсем не достоин — бомж, воришка, проститутка, лицемер… Их-то КАК полюбить? Без Любви — нет жизни. Есть иллюзия её, симулятор, но не сама жизнь, которую не заменят ни игры в спасение мира в гаджитах, ни умные мысли, почерпнутые из книг. Если знания умножают скорбь, то какая же от них может быть радость?


Знания сами по себе вещь безрадостная. «Меньше знаешь, крепче спишь!», — любил повторять эту полицейскую банальность его бывший начальник. Спал тот подполковник всегда очень крепко. Даже на работе, в специальной комнатке отдыха, предусмотренной для таких целей за искусно замаскированной дверью в его кабинете. Но тот блаженный сон вряд ли приносил начальнику радость, а уж про окружающих его подчинённых — и нечего говорить. После такого безрадостного сна начальник бывал злее цепной собаки. Но ведь жил же человек без радости! И неплохо, по нашим правильным понятиям (понятиям по правилам, значит) жил. Был на хорошем счету у своего непосредственного начальства, по вертикали власти.

Так что же значит: жить без радости? Жить без радости, понял следователь Лаврищев, это жизнь без любви. А без любви какая жизнь? Мука да и только. Как в дантовом аду. В аду нет места даже этому радостному слову — «Любовь» «Тернистый путь пройдя наполовину, я оказался в сумрачном лесу». Эта фраза великого итальянца («Божественную комедию» Лаврищеву подарили в прокуратуре на его 50-летие) вдруг вобрала в себя все эти грустные мысли, все «вечные вопросы» следователя, которые с того самого юбилейного банкета в дорогом ресторане терзали его душу. «…Я оказался в сумрачном лесу». Значит, и тогда, во времена средневекового Возрождения, всё то, о чём думал Игорь Ильич занимало умы тех людей. И они, триста, пятьсот лет тому назад, искали, но не находили радости в жизни. Какая же радость, оказаться в жизни, как в сумрачном лесу?

Одна только настоящая радость и осталась у Лаврищева. Рад был Лаврищев, что в этом суетном и недобром мире он ещё кому-то нужен. Да нет, не просто «кому-то», а, конечно же, дочери своей любимой — Ирине Игоревне. Потом в его жизни появился внук Максим. И Игорь Ильич стал его считать своей главной и единственной теперь радостью…А о чём ещё мечтать в той половине жизни, когда чувствуешь, что «оказался в сумрачном лесу»? Есть семья: жена, приёмный сын, родная дочь, внук… Пенсия слабовата? Так не в деньгах счастье. Многие бы его коллеги, вышедшие вместе с Лаврищевым на пенсию, могли бы позавидовать Игорю Ильичу. А что такое счастье вообще, думал экс-следователь по особо важным делам. Счастье — это когда тебе завидуют, а нагадить уже не могут. А что к своей «мраморной Галатее, у него давным-давно нет никакого живого чувства (а были ли они вообще?), то уже поздно локоток кусать. Да и раньше его укусить было не просто. Хотя вопрос о разводе с Марией Сигизмундовной он время от времени всё-таки ставил… Перед самим собой.

Но когда Ирина полюбила молодого человека, аспиранта одного из кардиологических центров, вышла замуж, родила Лаврищевым внука Максима — «разводной вопрос» отпал как бы сам собой. Появились совсем другие проблемы — как можно дольше продержаться на своём месте в столичной городской прокуратуре (новый прокурор особенно не деликатничал с работниками, достигшими пенсионного возраста), потом помогал молодой семье Ирины обустроиться в двухкомнатной квартире, которую Лаврищевы купили для семейного счастья дочери. Хлопоты, суета сует, проблемы, маленькие радости, ссоры и примирения, обиды и упрёки, приобретения и потери, беды и бедки, дети и детки — всё, как писал Толстой о несчастной семье Облонских, смешалось в доме Лаврищевых. Терпения не хватало, прощать не научился, любить так, чтобы раствориться в другом человеке, он не умел…Всё это было как бы из чьей-то другой, не его жизни. Постепенно о разводе Лаврищев перестал мечтать и ни о каком разрыве, выйдя на пенсию по «собственному желанию начальства», уже даже не помышлял. Жил с властной и педантичной женой как бы по инерции: притерпелся. По инерции играя и роль порядочного мужа, любящего отца, а теперь уже и деда.

## ЧЕЛОВЕК С МЯГКИМИ НОГТЯМИ НИКОГДА НЕ СМОЖЕТ НАЙТИ КРАЙ У СКОТЧА

> «Если ты любишь человека таким, какой он есть, то ты любишь его.

> Если ты пытаешься его кардинально менять, то ты любишь себя».

> (Август Аврелий).

…В тот день в руках у жены Игоря Ильича был скромный букетик июньских цветов. Но импровизированный «презент» мужа её скорее раздражал, чем радовал. Цветы после утреннего чая с дачной клумбы своим перочинным ножом — без её на то дозволения! — срезал «Ильич», как она называла мужа в дни обострения её хронической депрессии. (Так она прозрачно намекала на его уже такое далёкое прошлое, когда для того, чтобы человека назначили старшим следователем, нужно было сначала обзавестись партбилетом с профилем «вождя всемирного пролетариата», могильщика российской интеллигенции, которую вдохновитель Октябрьского переворота, выходец из интеллигентной семьи губернского Симбирска, почему-то называл в своих статьях и речах «вшивой»).

Этот оскорбительный эпитет, полагала Мария Семионова, должно быть, относился только к новой, «пролетарской интеллигенции», к той, что называется, из грязи в князи. Ну, как муж её, Игорь Ильич, тоже, кстати, Ильич. Во всех анкетах в советское время радостно писал «из крестьян». Нет, думала Мария Сигизмундовна, прав, прав был «тот Ильич», вшивая она, нынешняя наша интеллигенция, генетически вшивая. Новодел, одним словом. Вот у неё корни — так корни!.. Если «тот Ильич» вшивость приписывал «новоделу», тем, кто из грязи в князи, так это архигениальная, архиправильная мысль человека, чьи останки до сих пор зачем-то выставлены напоказ в мраморном мавзолее на Красной площади.

Другие же «кон- и архигениальные» мысли давно «почившего в бозе» вождя мирового пролетариата были мертвы и чужды для Марии, закончившей в уже далёкие от нас семидесятые годы юрфак и имевшей неизменную оценку «отл» в зачётке по истории партии и научному коммунизму.

Всю свою сознательную (то бишь — допенсионную) жизнь прослужившую в Московском городском суде, сначала секретарём суда, потом народным судьёй, а в пореформенные годы — федеральным судьёй, Мария Сигизмундовна судила легко. Но на процессах — только с колокольни, на которую её «народным судьёй» (то сеть судьёй над народом) посадил некто, имярек, которого принято безлико называть «государством». С «лёгкостью необычайной» (после соответствующих консультаций с вышестоящими госорганами) она выносила свои обвинительные приговоры. За всю свою карьеру в органах советской, а потом Российской юстиции Мария Сигизмундовна не вынесла ни о д н о г о (!) оправдательного приговора. Свою позицию называла «принципиальностью и чётким выполнением буквы закона». Ей нравилась поговорка её отца, которую он всё чаще употреблял, когда страна объявила о своём историческом переходе на рыночные рельсы: человек с мягкими ногтями никогда не сможет найти край у скотча. Мария Сигизмундовна своими острыми твёрдыми коготками легко находила нужный ей край у любой клейкой ленты. И этим очень этим гордилась — мол, не зря свой белый хлебушек родного государства со сливочным маслом, а порой и с икоркой поверх маслица, ела.


Правда, «родным» государство Мария Сигизмундовна называла только с трибуны или в громких обличительных процессах над госпреступниками. Государство, где столько лет правящая партия провозглашала диктатуру пролетариата, было для Марии, урождённой Семионовой-Эссен, чужим и даже враждебным. Хотя в этом она не призналась бы даже на Страшном суде. Правда, с одной оговоркой: если бы этот «страшный суд» вершил «самый гуманный суд в мире».

В компартию Мария вступила «чисто из карьерных соображений», хотя до 1991 года не признавалась в этом даже самой себе. Когда стало модным сжигать свои партбилеты с профилем Ильича на красной обложке, она тихо-мирно положила свой партийный билет в нижний ящик стола, под старые счета и бумаги — так, на всякий пожарный случай…А вдруг новое ГКЧП или другое какое ЧП случится? У нас ведь партбилет — как индульгенция у католиков. Покаялся — и прощён, ежели ты с индульгенцией в кармане.

По большому счёту Мария Лаврищева-Эссен была великим гуманистом, как, впрочем, и сам советский суд — как известно из «Кавказской пленницы», «самый гуманный суд в мире». По судейской привычке, как и жесткие, а часто и жестокие приговоры, вынесенные ею осуждённым, она привычно оправдывала гуманными целями — «перевоспитанием оступившихся» или «борьбой за нового человека». Хотя прекрасно понимала, никакого «нового человека» создать даже в очень замкнутом пространстве, окружённом колючей проволокой, невозможно. Этому противиться свободолюбивая сущность homo sapiens — человека как бы разумного, но отнюдь не всегда законопослушного и гуманного. Судить людей без соответствующей юридической подготовки можно. Нельзя без «идеологической платформы», без согласования приговоров с вертикалью власти. Технически это согласование можно провести по телефону, секретной электронной почте или внутренней (телепатической) связи. А как приговаривать к лишению свободы, к исправлению без того, чтобы, широко расставив ноги, крепко не стоять на шаткой платформе, на которую тебя подсадил некто, имярек под псевдонимом «государство»? В любой великой стране даже ребёнку известно, что «всё для человека и всё во имя человека»? Всё ему в стране советов было во благо. Даже мордовские лагеря.


Мария Сигизмундовна мечтала «добиться степеней известных» — стать профессором права, преподавать в университете и писать толстые и малопонятные обывателю книги по правовым вопросам и проблемам. А их в социалистическом государстве от десятилетия к десятилетию: от Ленина к Сталину, от Сталина к Хрущёву, Брежневу (далее до конечной станции со всеми остановками) накапливалось всё больше и больше. Молодая амбициозная работница древней старушки-Фемиды, которая в обществе «развитого социализма» судила людей с очень плотно завязанными государством глазами, мечтала о солидных зарплатах, премиях (пусть даже не Государственных, а от Минюста или горкома партии). Ей грезились достойные вознаграждения за изданные монографии, которые она якобы напишет… К сожалению, но, скорее всего, к счастью, ничего такого- этакого не случилось.

Судьба после оформления брака с Лаврищевым смягчилась к Семионовой-Эссен. Мария Сигизмундовна взяла русскую фамилию мужа, присоединив её только к половинке аритсократической, потому как тёмные чиновники всегда принимали фамилию «Эссен» за еврейскую, что в советской юстиции, мягко говоря, не приветствовалось. Это дало свой «идеологический эффект»: судьба помаленьку стала благоволить Лаврищевой-Семионовой и всеми правдами и неправдами дотащила Марию Сигизмундовну на аркане с нужными блатными узелочками к концу прекрасной эпохи до должности народного судьи. Правда, не было ни госпремий, ни монографий. Зато были благодарные и порой очень щедрые клиенты, которые не стояли за ценой, когда речь шла том, что по существу цены не имеет — о свободе и сроках несвободы.

Деньги Мария Сигизмундовна, как верная дочь славного рода Семионовых-Эссенов, лишённых в обозримом историческом прошлом дворянства и всех гражданских чинов от асессора до тайного советника диктатурой пролетариата, любила больше, чем коммунистические идеалы. И если они попадали в её острые коготки, то выцарапать их обратно не было уже никакой возможности. Её мать, Екатерина Васильевна Эссен, очень удивлялась, как это её дочь с хваткой львицы-добытчицы, смогла связать свою жизнь с человеком с мягкими ногтями, каким всегда считали следователя Лаврищева.

— Это же всем известно, Мария, — говорила мать, потомственная дворянка, белая кость, как раньше говорили. — Человек с мягкими ногтями, Мария, никогда не найдёт край у скотча.

## «ВСЁ БЛИЖЕ, БЛИЖЕ ЧАС РАСПЛАТЫ, КОГДА НЕЛЬЗЯ И НЕКОМУ ВАМ БУДЕТ ПОЗВОНИТЬ…»

> «Пишу ей СМС: «Ты у меня самая лучшая!».

> Она отвечает: «Бухаешь?»

> (Из разговора приятелей в электричке).

…Старенький аппарат в московской квартире Лаврищевых разрывался от настырного звонка так, что телефон охрип, в конце концов. Кому-то на другом конце провода очень нужно было сказать следователю очень важное, не терпящее отлагательств. Казалось, что старый телефон знал или, по крайней мере, догадывался о важности звонка. Он звонил и звонил, не переставая, лишь иногда делая коротенькие передышки.

Телефон рад был помочь неизвестному ему абоненту связаться с его хозяином и спасителем — вчера ещё следователем по особо важным делам, а нынче совсем не важным, рядовым пенсионером. Своим хрипловатым голосом он будто напоминал всем нам: «Звоните, звоните, друзья, днём и ночью! Звоните всегда. Тут уж нее до деликатности: уж близок час, когда нельзя и некому вам будет позвонить…»

Его звонок давно утратил свою звонкость, чистоту и свежесть телефонной юности. Он старел вместе со своим хозяином, старшим следователем прокуратуры Лаврищевым.

Телефонный аппарат, «отпад и музейный экспонат», как называл его внук, пока Лаврищевы плелись к платформе, ждали электричку, а потом ехали в старом душном вагоне, хрипловато трещал и трещал в безлюдном пространстве квартиры в Бирюлёво.

Его звонок будто кому-то настойчиво и на повышенных тонах выговаривал: «Возьмите трубку, возьмите трубку! Не отключайте старых телефонов. Всё ближе, ближе час расплаты, когда нельзя и некому вам будет позвонить».

Мария Сигизмундовна не просто не любила этого старичка. Она ненавидела старый телефон, который не раз и не два падал с полки на пол, а Лаврищев неумело заклеивал универсальным клеем его треснувшие бока. Прошлым летом она, впав после «евроремонта» в очередную свою депрессию (этот «евро» стоил Лаврищевым двух поездок на дорогой отечественный курорт с подсмотренным у турков сервисом «всё включено»), хотела выбросить на помойку этот стационарный телефон, свидетеля похорон Брежнева и всех последующих генсеков из кремлёвского дома престарелых… Но тут всегда послушный Игорь Ильич взбунтовался и буквально встал на дыбы. Оказалось, что тот телефон бы ему дорог как память.

— Память всё-таки, Маш, — остыв, оправдывался Игорь Ильич. — Ты же помнишь, телефон установили через полгода после новоселья…Я так ждал эту квартиру, чтобы жить отдельно, как и положено крепкой семье, отдельно от твоих родовитых и интеллигентных родителей… Долгожданная квартира, а тут ещё и телефон!.. Помнишь, Маш, а?

— Помню! — холодно отрубила супруга. — Помню, сколько слёз я пролила, переезжая в эту халупу тогда в самом захолустном районе Москвы. Ирочка ещё маленькой была, ничего не понимала. А бедный и эмоционально возбудимый Юлиан плакал, когда мы съезжали из высотки на Набережной. И я его понимаю.

— От счастья, я полагаю, плакал?…

— Тогда, после очередной ссоры с моими родителями, твоё, Ильич, счастье, насколько мне помнится, у самого висело на волоске.

Лаврищев рассмеялся:

— Сколько раз говорить вам, ваша честь: счастье лысых не может висеть на волоске. Пора бы запомнить, душа моя.

## ЧЕМ БЛИЖЕ БАБУШКА, ТЕМ ЖИРНЕЕ ВНУК

> «Бабуля, купи мне автобус,
> Пусть микро, не надо больших,
> Мы съездим когда-нибудь в отпуск
> В приморский простой Геленжик»

> (Из детской песенки)

Юлиан, сын Марии от первого, как она сама говорила, «скоропостижного брака», получил от матери её девичью фамилию, гибкий, изворотливый ум, большую, но часто не разделённую любовь к деньгам и материальным благам. От папы, которого Юлик помнил благодаря единственной фотографии, случайно избежавшей казни, устроенной матерью над всем, что хоть как-то напоминало Юру-алкаша, мальчик получил отчество — Юрьевич. И дозированную матерью скудную информацию, что его спившийся отец, рядовой инженер (к тому же записной неудачник) трусливо сбежал из интеллигентной семьи Семионовых-Эссенов, не выдержав испытания «культурным семейным сообществом».

Эта формулировка народного судьи, как и многие её высокие фразы, были непонятны мальчику, оставшемуся без отца в один прекрасный (для отца) день. Куда правдивее и понятнее для Юлика была версия соседей. Элитные соседи по высотке на Набережной (русская элита, как важная составная часть общества, жить без сплетен не может!) ещё долго судачили после «без вести пропавшего» отца Юлиана: «Ушёл колобок и от хитрой лисы, и от богатеньких бабушки с дедушкой…». Укатился из семейного рая с испуга аж на Крайний Север. А этих столбовых дворян ссанных Эссенов (так злые языки, нашедшиеся и в культурной среде элитной сталинской высотки на Набережной, прозвали кичливую семью Семиновых-Эссенов) послал куда подальше.

Так что от биологического отца у Юлика в памяти остались только мамины слова: «Забудь, сынок, об этом моральном уроде!». Юлиан, несмотря на свой строптивый характер, которым он терроризировал всех без исключения, довольно быстро реализовал эту идеологическую установки мамы-судьи. Но дурные гены канувшего в Лету папы-Юры нет-нет, но периодически всё-таки давали знать о себе: наследственность Юлиана, как это понял следователь Лаврищев, усыновивший Юлика сразу же после женитьбы на Марии Сигизмундовне, представляла собой гремучую смесь интеллекта, хитрости и холодного расчёта.


Мальчик развивался не по годам шустрым и понятливым. Немного портило его ангельский образ врождённое косоглазие. И разноглазие — глаза у Юлика были разного цвета: цвет правого глаза достался от кареглазой матери, а левый, голубой, — от сбежавшего родного отца. Но этот недостаток, который можно считать достоинством, совершенно не не мешало пацану быстро усваивать непреходящие ценности переходного времени, в которое он родился.

Как-то на очередной день рождения внука дедушка Сигизмунд и бабушка Екатерина подарили Юлиану копилку в виде пузатой свиньи с похотливыми глазами, грубо подведённые чёрной краской, как у уличной девки.

— Собирай по копеечке, богатым и счастливым станешь, — сказал дедушка, доставая глиняную свинью с прорезью для денег на загривке. — Так все твои предки преумножали своё достояние. Будь достоин их памяти, на мальчик!

— Лучше бы ты, дед, подарил мне ключ от квартиры, где деньги лежат, — презрительно глядя на подаренную свинью, через губу сказал не по возрасту начитанный «Гай Юлий Семионов-Эссен», как иногда в шутку называл его дедуля.

— Мне Ларищев, — приёмного отца он называл по фамилии, не «отец, папа», а просто — Лаврищев, — мне Лаврищев, например, альбом для собирания почтовых марок подарил, — с плохо скрытой обидой на бабушку с дедушкой сказал Юлик.

Бабушка Катя, не любившая чуждого им по духу, происхождению и положению Игоря Ильича, поцеловав внука в одну из макушек (их у мальчика было две), сухо возразила:

— Только набитое дурачьё собирает всякие гербарии, почтовые марки и прочую ерунду. Лучше, дружок, коллекционировать денежки, которые потом родят новые денежки.

— Как это — «родят»? — не понял Юлик, глядя одновременно на деда и бабку. — Они, что — живые?

Старики Семионовы-Эссены тогда от души посмеялись над наивностью внука.

— Живые, живые!.. Подрастёшь, сам всё поймёшь, — сказала бабашка, чмокнув его во вторую макушку. — По всем приметам, Юлиан, счастье тебе на нашем роду писано. Будь только усерден! Великое это слово — УСЕРДИЕ. Оно было начертано на гербе твоего славного предка.

— На каком гербе? Советского Союза?

— На фамильном гербе моего прапрадедушки, — вставила бабушка Екатерина, — Павла Эссена. Девиз ему был подарен самым российским императором — «УСЕРДИЕ ВСЁ ПРЕВОЗМОГАЕТ».

— Прапрапрадедушки, — уточнил «седьмую воду на киселе» Сигизмунд.

— Что ты заикаешься, дедушка?

— Я не заикаюсь. Я возвращаю тебя во времена, когда цари и культурной, высокородное общество ценили такое ценнейшее качество, как усердие. Сейчас в цене холуйство. Но это, друг мой, не одно и то же.

— Молчи, грусть, молчи, — вздохнула бабушка. — Ты, Сигизмунд, всего своим усердием добился. По зёрнышку, по крупинке…

— Усердно — значит сердито? — глядя исподлобья на деда с бабкой, спросил Юлик.

— Усердно, мальчик, значит в поте лица своего, но с умом, — ответил дед. — Когда подрастёшь, милый, станешь умным и усердным, мы тебе с бабушкой откроем тайну семьи Семионовых-Эссенов, которая сделает тебя богатым.

— Как Буратино? — с недетским сарказмом спросил мальчик.

— Во-первых, не Буратино, а Пиноккио, — поправила бабушка. — Советский писатель позаимствовал образ у итальянцев.

— А мне Лаврищев про золотой ключик читал, — сказал Юлиан.

— Что там твой золотой ключик! — погладил по кудрявой головке внука дед. — Мы с бабушкой знаем тайну посерьёзнее…

— Не хочу серьёзную тайну! — воскликнул мальчик.

— Дурачок ты наш, деревянный Пиноккио, — улыбнулась бабушка. — Счастья своего не понимаешь. А ведь мы с дедушкой знаем тайну сокровищ Павла Эссена, твоего далёкого-далёкого родственника. И, фигурально выражаясь, дадим тебе золотой ключик к потайной дверце…

— Когда? — перебил бабушку внук.

— Когда придёт твоё время, — неопределённо ответил дедушка.

Юлиан, тут же закатив истерику, повалился на пол, причитая:

— Хочу золотой ключик! Хочу!.. Дай, дед противный, дай!

— Будешь усердным? Говори, а не истери! — приподнял внука за шиворот рубашки ласковый дедушка.

— Ублюдок ты, дедушка! — катался по полу Юлиан. — Я на помойку выброшу твой сраный ключик!..

— Скажи, что будешь, как дедушка, усердным, — вразумляла бабушка внука. — Скажи, что любишь только нас с дедушкой…

— Не скажу!

— А не скажешь — тайну не откроем, — загадочно прошептал дед.

Юлик замолчал, подумал и сказал:

— Буду…

— Что — буду?

— Усердным.

— А любить будешь нас?

— Буду, — буркнул любимый внук. — Гоните ключик золотой!

Екатерина Васильевна, урождённая Эссен, вздохнула, глядя на бесноватого внука:

— Я счастливой сойду в могилу, Юлиан, если слова «усердие всё превозмогает» станут и твоим девизом. Всё, в конце концов, приходит к умным, расчётливым и усердным.

Юлиан, поняв, что вручение ключика откладывается на неопределённый срок, хотел было снова дать концерт старикам, но передумал и спросил бабушку:

— А что такое — «девиз»?

— Девиз, мой мальчик, — это жизненное кредо, — объяснил дедушка.

Ответ не устроил мальчика и он завыл с новой силой:

— У-у!..Замолчи, дурак! Я марки хочу собирать!

Юлиан пнул ножкой глиняную свинью с прорезанной на розовой спине щелью для монет разных достоинств.

— Мне Лаврищев альбом с марками обещал, а вы эту свинью подсунули! Не любите вы единственного внука! Не любите-е-е!.. У-у!..

И Юлиан, снова упав на дорогой персидский ковёр, забился в уже испытанной для достижения своих меркантильных целей истерике.

Екатерина Васильевна сухо бросила мужу:

— Боюсь, Сигизмунд, что этот медведь Лаврищев напрочь нам испортит внука.

— Ты права, душа моя! — ответил Сигизмунд. — С юности я как-то не очень любил именно следователей. Они ко мне трижды подбирались. И трижды их визиты в баню с проверками облегчали нашу семейную казну. Думал, что он потихоньку обтешется…Войдёт в наш круг, а мы его примем и полюбим.

— Кому ты это говоришь, Сигизмунд! — всплеснула руками Екатерина Васильевна. — Как можно любить то, что постоянно угрожает бюджету?

Сигизмунд Павлович пожал пухлыми покатыми плечами, белевшими из-под застиранной майки:

— Мария ведь вышла за него замуж. По любви, как она утверждает.

— Это был солнечный удар. В Крыму такие удары часто случаются, — ответила бабушка Юлиана. — Читай классику, Сигизмунд. Есть такой рассказ у Бунина — «Солнечный удар». Просто надо было объяснить идею писателя нашей Марии…Удар — это ещё не любовь.

Семионов горестно вздохнул:

— Я пытался, дорогая, образумить Марию, открыть ей глаза. Этот следователь крут только к преступникам. В жизни он — рохля. Человек с мягкими ногтями. А человек с мягкими ногтями, как ты говоришь, душа моя, никогда не сможет найти край у скотча. Вот в чём вопрос…

Екатерина Васильевна тоже вздохнула:

— Он же — следователь!

— Ну и что из того, Катенька? Нынче и у следователи пошли с мягкими ногтями. Вот и растёт в стране преступность и взяточничество.

Сигизмунд Павлович, глядя на притихшего внука, написавшего в конце истерики на ковёр, вздохнул:

— С крепкими ногтями, Екатерина Васильевна, нужно родиться. Мария с крепкими ногтями, а вот выбор её более чем странен.

— Бог ей судья.

— Золотые слова, Сигизмунд. Народного судью только суд Божий и может судить. Страшный суд.

— Сигизмунд, не говори всякие свои глупости. Лучше пожалей мальчика.

Дедушка Сигизмунд подозвал к себе Юлиана крючковатым пальцем.

— Юлиан, поставь эту свинью на свой столик. И будь с ней повежливей, пожалуйста.

— Сам будь!

— Юлик, не хами дедушке, — погрозила пальцем внуку бабушка. — У дедушки уже был инфаркт. Ему вредно волноваться.

— Ваша свинья на вас и похожа, — ёрзая по полу в мокрых штанах, бросил внук. — Такая же жопа! Только глиняная…Вот возьму и нечаянно уроню ваш подарочек на пол!

— Я те уроню, свинья неблагодарная! — не сдержал себя дедушка Сигизмунд. Он встал с дивана, взволнованно прошёлся по комнате.

— Вот, душа моя, ты всё ругаешь, ругаешь следователей, а мне ещё ни один следователь ковёр не обоссал. А любимы внук, в свой день рождения, обоссал и нахамил любимому дедушке. Сколько мне ждать от этого террориста извинений, душа моя?

— Товарно-денежные отношения, пришедшие на смену романтическим временам, быстро сделают из него человека, — ответила Екатерина Васильевна.

— Подождём, — кивнул Сигизмунд Павлович. — Только недолго.


Ждать, действительно, пришлось недолго. Не прошло и полгода, как кудрявый сорванец понял, что пятаки, полтинники, рублики не просто набивают чрево глиняной свиньи тяжёлой медью и серебром, они открывают заветную дверцу к удовольствиям в жизни. Удовольствия, рано понял сообразительный Юлик, — это цель любого живого существа, будь то кошка, собачка, морская свинка или человек. Все тянутся к лакомому кусочку, дерутся из-за него, тащат в свой уголок, чтобы, ни с кем не делясь, побыстрее сожрать его и получить — у д о в о л ь с т в и е. Значит, удовольствие, думал он, и есть то человеческое счастье, которое не надо искать. Его можно — купить. А для этого нужны деньги.

В шесть лет от роду он украл у матери шкатулку с золотыми безделушками и пытался сдать её в ломбард. Слава Богу, был вовремя остановлен бдительной сотрудницей ломбарда, которая позвонила в милицию о странном мальчугане «с разными по цвету глазами», который пришёл закладывать золотые женские украшения, пояснив ей, что ему «очень нужны личные деньги, чтобы родились новые деньги». Дед Юлиана Сигизмунд Семионов, тогда ещё действующий директор знаменитой московской бани, воспетой ещё Гиляровским, не чаявший души в своём первом внуке, сказал, что «из этого милого мальчика таки выйдет банкир или даже очень большая шельма». Он был прав. В принципе во все времена это означало одно и то же.

— А у нашего мальчика, — гладя по головке внука, сказал Сигизмунд, — ноготки отнюдь не мягкие… И ты вглядись, вглядись, Катенька, в его глаза. А теперь вспомни портрет твоего прапрадеда Павла Эссена, так бездарно написанный неизвестным гениальным художником. Улавливаешь хоть малейшую схожесть, душа моя?

— Поразительно! — взглянув на плохенько написанный портрет в золотом багете, висевший на самом видном месте, воскликнула Екатерина Васильевна. — Катастрофически похож! Щёки из-за спины видны у мальчика и у Павла Александровича. Тут и без генетической экспертизы всё ясно.

— Гены, душа моя, гены…

— Слава Богу, что против этого наша бесплатная медицина — бессильна, — констатировала бабушка, подкладывая внуку очередной кусок торта. — Ешь, ешь, котик! А то твой отчим совсем заморил тебя своей физкультурой и холодным душем… Душегуб! Одно слово — следователь.

Юлиан рос и поправлялся, как в сказке: не по дням, а по часам.

Бабушка, как она сама выражалась, была «совершенно удовлетворена» богатырским аппетитом внука. И частенько приговаривала:

— Ешь, ешь, котик! Ешь вкусно и с аппетитом. Жизнь даётся один раз, и то случайно. И прожить её нужно, Юлиан, со вкусом.


Старые интеллигенты, белая кость, как могли, спасали от Лаврищева, человека с мягкими ногтями, своего любимого внука. Ужасались, когда он ему, пятилетнему, читал на ночь «Тараса Бульбу», воспитывая в пасынке патриотизм и любовь к родине.

Когда Юлик научился читать сам, Екатерина Васильевна настоятельно рекомендовала внуку изучить биографию своего хотя и далёкого, но вельможного и богатого предка — Павла Александровича Эссена, гвардии капитана Измайловского полка. Архивные материалы, старые газетные вырезки, посвящённые именитому родственнику, Екатерина Васильевна Семионова-Эссен собирала в отдельную папку с двуглавым имперским орлом на кожаном переплёте.

## НЕ ВСЯКИЙ КАПИТАН-ИСПРАВНИК

> «Можно сказать, милостивый государь мой, что история нашего века будет интересна для потомства. Сколько великих времён! Сколько странных приключений! Сей век наш есть прямое поучение царям и подданным…»

> (Денис Фонвизин, из переписки).

Павел Эссен воспитывался в доме своей набожной и благочестивой тётки. Лет шестнадцати он поступил в Измайловский полк сержантом, а вышел в отставку гвардии капитаном. Он получил порядочное образование на французский манер, был очень начитан, но проводил время в разврате и праздной пустоте. Потом служил при какой-то миссии.[3]

Екатерина Васильевна Семионова-Эссен немногое знала из героической судьбы своего славного предка. Семейная легенда сохранила до потомков Павла Эссена одну очень пикантную подробность из многочисленных приключений гвардии капитана и прирождённого авантюриста. Судьба лишь раз широко улыбнулась Павлу, показав ему при этом свои зубы. Уже после победы Александра I над Наполеоном, бравого капитана срочно вызвали во дворец, к самому императору. Встреча происходила ночью, при полной атмосфере конфиденциальности. Александр I, которому граф Делегард, кому император доверил участие в Венском конгрессе, где решалась судьба мироустройства после победы союзников над Наполеоном, с самой лучше стороны рекомендовал ему своего помощника по дипломатической миссии — гвардии капитана Павла Эссена. «Каково же его главное качество, граф?» — спросил император Делегарда. — «Усердие, Ваше Величество! Усердие…», — ответил граф. Царь помолчал, многозначительно хмыкнул и произнёс: «Усердие всё превозмогает, не так ли, граф?». — «Именно так, Ваше Величество!». Именно граф Делегард в своих опубликованных воспоминаниях донёс до наших дней эту загадочную историю.


… Эссен прибыл во дворец к назначенному ему времени. Ещё с час он ждал императора в тайной комнате, в которой Александр I, упразднивший тайную канцелярию, принимал людей с «особыми поручениями». Во втором часу ночи к нему вышел мужчина, что называется в расцвете сил. Рыжеватый блондин, роста выше среднего, немного сутулый, с улыбкой на прекрасно очерченных устах и с печальными глазами. Эссен знал, что женщины обожали венценосного красавца, но ожидал совсем другого поручения.

— Вольно, вольно, капитан, — устало сказал с той же печальной улыбкой Александр I. — Вы не на плацу… У меня к вам, Павел Александрович, деликатное и очень важное поручение…

— Ваше императорское величество!.. — хриплым от волнения голосом начал было Эссен, но царь поднял руку, не дав излить капитану свои восторженные чувства.

— У нас мало времени, капитан. Вот этот пакет, — он протянул Эссену запечатанный сургучными печатями пакет с бумагами, — вы должны передать Марии Антоновне Нарышкиной. Да так, чтобы ни одна душа об этом не узнала, особенно её муж-рогоносец.

— Ваше императорское величество!.. — приложил руку к сердцу капитан.

— Тайно! — приложил палец к губам император. — Всё нужно сделать в абсолютной тайне от двора и света.

— Сочту за честь умереть за Ваше Величество, но поручение усердно исполню!..

— Ну-ну, голубчик. Умирать как раз и не обязательно. А вот насчёт усердия, это ты хорошо сказал. И пусть тебе о ней не даёт забыть моя императорская награда.

С этими словами Александр I вручил Эссену массивный золотой перстень с большим бриллиантом. На обратной стороне перстня было выгравировано: «УСЕРДИЕ ВСЁ ПРЕВОЗМОГАЕТ».


Граф Делегард писал в своих мемуарах, что в пакете были бумаги, которые делали его любимую внебрачную дочь Софью, богатейшей невестой России. По этим документам Софьи Нарышкиной отходили земли и пятнадцать деревень Курской, десять деревень с крепостными крестьянами Воронежской губерний, большой земельный надел в Малороссии. Софью, плод большой тайной любви Александра I и Марии Антоновны Нарышкиной Дмитрий Нарышкин, знавший, кто является настоящим отцом Софьи, лишил её наследства.

Здесь необходим небольшой исторический экскурс. Современники Александра I знали, как женщины обожали венценосного красавца. Семейная жизнь Александра сложилась несчастливо. Екатерина II, когда Александру едва минуло 16 лет, женила его на 14-летней баденской принцессе Луизе-Марии-Августе, при принятии православия нареченной Елизаветой. «Вот Амур и Психея!» — воскликнула Екатерина, любуясь этими мальчиком и девочкой, которые, думала она, идеально должны были подходить друг другу.

Случилось, однако, так, что они вовсе друг другу не подошли.

С юных лет Александр Павлович искал в женщинах забвения, отдыха от сомнений и противоречий, томивших его душу.


Мария Антоновна Нарышкина, урождённая княжна Святополк-Четвертинская, была его самой большой страстью. Некоторое время серьёзную конкуренцию Нарышкиной составляла графиня Бобринская. Но, в конце концов, всех соперниц победила красавица Мария Нарышкина. Ещё очень молодой её выдали замуж за любимца Александра I, за Дмитрия Нарышкина.

Как только государь увидел её в первый раз, он без памяти влюбился и быстро добился взаимности у Нарышкиной. Делегард писал, что в один прекрасный день, когда император был в отличном расположении духа, он назначил Нарышкина обергермейстером со словами, обращёнными к супруге обманутого мужа: «Я ему поставил рога, так пусть же он теперь заведует оленями».

Результатом этой связи были трое детей, из которых царь безумно любил дочь Софью. Дети все назывались Нарышкиными, несмотря на то, что муж Марии Антоновны отлично знал, что не он их отец.

Как-то император спросил Дмитрия Нарышкина:

— Как поживает твоя дочь Софья?

— Но, ваше величество, — ответил Нарышкин, ведь она вовсе не моя дочь, а ваша…

В другой раз царь осведомился у своего любимца о жене и его детях. Дмитрий Нарышкин цинично ответил:

— О каких детях Ваше Величество справляется? О моих или о Ваших?

Делегард утверждал, что Софью он «особенно не любил, вмещая на красавице своё унижение». Император, тяготившийся бременм власти и интригами светской жизни, считавшим себя виноватым в гибели своего отца (Делегрд утверждал, что Александр знал о готовившемся против Павла заговоре), после посещения святого старца Серафима Саровского и сделал все необходимые распоряжения в отношении своей любимой дочери Софьи.


Секретное поручение государя Павел Эссен выполнил без сучка и задоринки.

— Я вам не какой-нибудь капитан-исправник,[4] а гвардии капитан Измайловского полка! A la guerra com en la guerra,[5] — подкручивая кверху напомаженные усы и любуясь своим отражением в зеркале, говорил самому себе бравый капитан.

Разумеется, о секретной миссии бравого капитана мало кто знал. Подвиг гвардии капитана не был предан публичности. Но ведь и за секретные миссии во все времена щедро вознаграждали. Орденами. Или полным забвением ещё при жизни, если, конечно, исполнитель секретного поручения августейшей особы вообще оставался в живых.

Но молодой Эссен был из разряда тех оптимистов, которые на последний грош покупают себе большой кошелёк для будущего капитала. Капитан рассчитывал, если не на орден Святого Апостола Андрея Первозванного, то уж точно на орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия — наперсный крест на Георгиевской ленте. Или же на орден святой Анны. Знак этого выдающегося ордена был щедро украшен бриллиантами и он не раз снился ему в его вещих снах. Правда, приснившейся сияющий орден почему-то красовался не на его груди, а за семи замками лежал на дне кованого сундучка.

Мечты, мечты… Кого они питают? Мечтать о публичных почестях, восхищённых взглядах светских красавиц, гордиться каждой Анной на шее никому не возбраняется… В мечтах. А они не всегда предтеча реальных жизненных событий. Ни одной наградой, даже бросовой бронзовой медалькой за безупречную службу, гвардии капитан Измайловского полка до конца своих бренных дней пожалован так и не был. Зато первое время, пока гордыня окончательно не изгадила его и без того несносный характер, он довольно бодро, без видимых преград, шагал вверх по служебной лестнице. Ему самому было понятно, за какое усердие он получал всяческие привилегия и преференции от власти, но другие списывали его карьерный взлёт на счастливое расположение звёзд на небосводе. Раскрыть тайну поручения государя было равнозначно подписанию себе самому смертного приговора. Эссен из последних сил держал язык за зубами. И это превращало его жизнь в сущую пытку. Жизнь скрашивали только карьерные победы.

Уже через полгода после выполнения секретной миссии Павел Александрович был сделан обер-прокурором в синоде. Но ни дипломатический круг, ни монашеский не смогли укротить его необузданный характер. Всю жизнь Эссен обижался на судьбу-злодейку и считал себя обделённым заслуженной славой. Это, в конце концов, сделало его невыносимым для любого общества, в котором тайному герою приходилось вращаться.

За ссоры с архиереями он был отставлен, за пощёчину, которую он дал на официальном обеде у генерал-губернатора какому-то важному господину, ему был воспрещён въезд в Петербург. Он уехал в своё курское именье, находившееся на границе с Малороссией. Там мужики чуть не убили его за волокитство и свирепость. Спасением жизни Павел Александрович был обязан своему кучеру и быстрым лошадям.

После этого он поселился в Москве. Покинутый всеми, он жил один-одинёшенек в своём доме на Тверском бульваре, притеснял свою дворню и разорял мужиков. Завёл большую библиотеку и целый гарем, состоявший из курских красавиц, которых он заманил к себе из деревни, где находилось его именье. И то и другое он держал взаперти.

Лишённый всяких занятий и скрывая страшное самолюбие, доходившее до наивности, он скупал разные женские украшения и дорогие побрякушки, которые на свадьбу подарил своей избраннице, Наталье Константиновне Полянской, находившейся в дальнем родстве с московским генерал-губернатором Растопчиным.

Но и женившись, Павел Александрович, гвардии капитан в отставке не стал лучше. Недаром Козьма Прутков написал в любимом журнале Эссена, что не каждый капитан — исправник, как называлась судебная полицейская должность в царской России. Но, выйдя в отставку, он будто бы, сам того не замечая, превратился в капитана-исправника судебного ведомства. Эссен постоянно заводил ненужные тяжбы, которые, зная русское судопроизводство, вёл с особым ожесточением. Двадцать лет (!) длился у него процесс об аматиевской скрипке[6] и кончился тем, что он выиграл её.

Будучи в отставке, он, по газетам, приравнивая к себе повышение своих бывших сослуживцев, всюду покупал ордена, не торгуясь и не скупясь на эти, казалось бы, странные и весьма дорогие приобретения. Все ордена, изготовленные из драгметаллов и украшенные драгоценными каменьями, он складывал в специально изготовленную шкатулку-сейф, похожую на походный сундучок, как скорбное напоминание: вот ещё чем он мог быть изукрашен, не попади он тогда в опалу после пощёчины на обеде у генерал-губернатора.


Из справки Канцлера российских императорских и царских орденов Комитета о службе чинов гражданского ведомства и о наградах «О коллекции российских орденов П.А.Эссена от 17 марта 1889 г.»:


Мы, официальные лица, назначенные его превосходительством генералом Воронцовым-Дашковым в Комиссию по проведению инвентаризации, подтверждаем настоящим подписанием этого документа, что на 17 марта 1889 года предоставленная нам на проверку коллекция Эссена П.А. располагает:

1. Орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия в виде наперсного креста на Георгиевской ленте.2. Орден Святого Апостола Андрея Первозванного: звезда ордена. 3.Орден Святой Великомученицы Екатерины: звезда и знаки ордена, усыпанные драгоценными камнями. 4. Орден Святого Равноапостольного князя Владимира 2 степени. 5.Орден Святой Анны 1 степени: знаки ордена с бриллиантовыми украшениями. 6. Орден Святого Станислава 1 степени: звезда ордена. 7. Орден Святого Иоанна Иерусалимского: знак ордена. А также шитые орденские звёзды периода первой половины 19 века.


Свою коллекцию орденов Павел Эссен хранил как зеницу ока. После смерти хозяина она по наследству перешла к его сыну Виктору. От того — к старшему сыну Виктора Николаю. Коллекция царских орденов самым чудесным образом пережила все русские революции, военный коммунизм, сталинскую индустриализацию и была, как говорилось в справке Госхрана, утрачена на Юге Курской области, в 1943 году, во время немецкой оккупации области, куда, пытаясь спасти уникальную коллекцию, вывезли её сотрудницы государственного Исторического музея.


Царский перстень с бриллиантом в 12 карат и надписью на обратной стороне кольца «Усердие всё превозмогает» в справках комиссии Воронцова-Дашкова, Госхрана СССР и Исторического музея, копии которых имелись в доме Семионовых-Эссенов, не упоминался.

## ПЛОХ ТОТ СОЛДАТ, КОТОРЫЙ НЕ МЕЧТАЕТ СПАТЬ С ГЕНЕРАЛОМ

> «Когда кажется, что весь мир настроен против тебя, помни, что самолёт взлетает против ветра»

> (Генри Форд)

Игорь Лаврищев родился в семье простых колхозников в деревне Гуево. Село, пережив войну, послевоенные голодные годы, горбачёвскую перестройку и пореформенное время безвременья с «невозвратными потерями» дотянула до наших дней. Спряталось старинное сельцо, — или как говорили сами гуевцы, «заховалась», — среди гречишных полей и перелесков по дороге на древний городок Суджа, что на Курщине. От Гуево до Украины, её Сумской области, — рукой подать. Два народа перемешались в масштабах одной деревни, будто подтверждая слова Тараса Шевченко: «Чия правда, чия правда, чиi ми дiти?». Правда была одна на всех. И неправда — тоже.

До 9 класса смышленый, всё схватывающий буквально на лету Игорёк Лаврищев, учился в Гуевской восьмилетке, а потом мать определила старшего сына, как самого толкового и способного к учёбе, в Суджанскую школу-интернат. После окончания одиннадцатилетки, осенью того же года Игоря призвали на службу в армию. Отслужив в группе советских войск в Германии, где возил на новеньком ГАЗ-69 командира части, вернулся в Гуево, но шоферить в колхоз не пошёл — устроился в горотдел Суджанской милиции. Через год по совету начальника милиции он поступил на первый курс Всесоюзного заочного юридического института.

Потом, как уже знает мой читатель, на морском песочке произошёл случай, который свёл Игоря с Марией, была любовь, хлопоты новоиспечённых родственников по переводу Лаврищева в Москву, скромная свадьба и житьё-бытьё в элитной высотке на Котельнической Набережной, где ещё в начале пятидесятых обосновалась семья Семионовых-Эссенов.

Дом этот, стоящий в устье Яузы, при первом же знакомстве поразил воображение Лаврищева. А позже, от Сигизмунда Павловича, он узнал некоторые любопытнейшие подробности из его истории.

Оказывается, по замыслу самого Сталина, эта высотка должна была стать стратегическим объектом. Под землёй от неё предполагалось построить тоннель к Кремлю, Новоспасскому монастырю и через Москву-реку. Чтобы их грамотно прорыть, пришлось сдвинуть русло реки Яузы. Лишние свидетели этой стройки режиму были не нужны. А посему строили этот объект заключенные.

Сигизмунд Семионов был знаком с архитектором дома на Котельнической Набережной Дмитрием Чечулиным, мрачным, сосредоточенным в себе и не слишком контактном человеком. Архитектор жил на первом этаже дома на Набережной.

Как-то в Сандунах, подвыпивший архитектор, развязал язык и, роняя пьяные слёзы в бокал, пожаловался Сигизмунду Павловичу:

— Я душу в этот дом, Сигизмунд, вложил, а мне в эту душу плюнули! И ведь это — не простой дом, Сигизмунд! Этот дом может открывать ворота в прошлое или будущее, так он задуман. Как временной портал… И я добился этого чуда, а мне — в душу плюнули!

— Как, Дима, не понимаю…

— Очень смачно плюнули, Сигизмунд! — ответил Чечулин. — Вот ты кто? Ты — директор бани. Пусть бани элитной, исторической, можно сказать… Но — бани! А я — архитектор этого чудесного творения на Набережной! Ты живёшь на седьмом небе в трёхкомнатной квартире с панорамным видом на столицу, а мне выделили квартирку на первом этаже. Я зрю… смотрю то есть, на вечных бабок, которые сплетничают на лавочках у нашего подъезда. Вот как в душу, суки, плюнули!


Тогда этот рассказ тестя следователь пропустил мимо ушей. Да, иметь квартиру в этом доме, думал Лаврищев, всегда считалось роскошью, практически недоступной рядовому жителю столицы.

— Тебе Лаврищев, очень повезло, что ты будешь жить в этом доме, — тогда, при вселении Игоря Ильича на жилплощадь Семионовых-Эссенов, сказал маленький Юлик. Мальчика Лаврищев усыновил сразу же после женитьбы на Марии. И почти два десятилетия пытался сделать из пасынка, с которым то находил заветный контакт, то терял его в семейных ссорах и неурядицах, «настоящего мужчину». Лаврищев заставлял Юлика делать зарядку с трёхкилограммовыми гантелями, обливаться холодной водой из ведра на даче, брал с собой на футбол и хоккей (когда, разумеется его и пасынка отпускала на «спортивные и прочие бесполезные мероприятие» педантичная[7] Мария Сигизмундовна. С десяти лет он буквально за руку таскал Юлиана на рыбалку с ночёвкой в палатке, с ужином под звёздным небом у ночного костра. Потом стал брать на охоту на зайца и кабана. (Следователь был заядлым охотником и охотником, надо сказать, удачливым).

Юлиан воспринимал все эти педагогические приёмы отчима как насилие над его свободной личностью, созданной для счастья и наслаждений. На охоте он быстро уставал, жаловался Лаврищеву на несуществующие боли, а по приезде домой показывал матери старый мозоль, выдавая их за «стёртые в кровь ноги», нарочно кашлял и чихал, кивая на «подхваченную на охоте или рыбалке простуду».

Правда, он научился неплохо стрелять. И с малых лет любил стрелять по банкам и пустым бутылкам. Лаврищев доверял ему оружие, даже купил тульскую одностволку — специально для пасынка. Но однажды, когда повзрослевший Юлиан «понарошку» прицелился в Игоря Ильича, а спустил курок «взаправду» (потом убедительно клялся, что нечаянно), Лаврищев запер одностволку в свой железный сейф для охотничьего оружия и больше никогда не доверял Юлиану оружия.

— Где мой ствол? — как-то спросил юноша, когда Лаврищев позвал его поохотиться на уток.

— Любишь оружие?

— Американцы говорят, бережёного кольт бережёт.

— Тебе бы в армию, — ответил пасынку Игорь Ильич, — только и твоё косоглазие прошло с годами.

— Ага! — лукаво улыбнулся Лаврищеву Юлиан. — Тебе бы только сбагрить меня куда-нибудь побыстрее. Не так ли, Лаврищев?

— Армия — это школа мужества, школа настоящие мужиков, — начал было Игорь.

— Да ладно!.. — перебил его Юлиан. — Бог создал сон и тишину, а чёрт подъём и старшину. Не так ли, Лаврищев? Ты, кажись, старшиной службу закончил?

Игорь Ильич ответил не сразу. Вспомнил анекдот-быль из своей армейской жизни, когда и их ротный старшина, как в старом анекдоте, давал наказ только что призванным салагам: «Здесь вам ни тут — здесь вас быстро отвыкнут водку пьянствовать и безобразия нарушать!». Лаврищев вздохнул:

— Мой первый милицейский наставник любил повторять: кто в армии служил, тот в цирке не смеётся.

— А ты вроде бы смеёшься, Лаврищев, — заглянул ему в глаза Юлик. — Я видел, когда мы вместе были в цирке на Цветном…

— Да это я так, к слову. Армия, брат, из меня мужчину сделала… Тут я только понял, что такое здоровые амбиции. Как там говорится? Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом…

Юлиан замотал головой:

— Ответ неверный, следователь. Есть существенная поправка, продиктованная временем.

Это какая же?

— Сегодня, Лаврищев, плох тот солдат, который не мечтает спать с генералом.

Игорь Ильич рассмеялся.

— Ладно, в армии тебе, Юлик, не служить… Чего там. Как говорится, большому кораблю — большая торпеда. Куда думаешь после школы поступать?

— В Берлинский университет. Ты с матерью денег мне на образование в Германии, конечно, не дашь… Вы же — квасные патриоты. Но, слава Богу, есть потомки Пауля Эссена, моя незабвенная бабуля.

— А чем тебе отечественное образование не по вкусу?

— Отечественное? Президент России господин Горбачев, если верить газетам, МГУ окончил. А вопрошает на своих встречах с избирателями: «Кто есть ху?». Он, судя по его филологическим познаниям, и есть этот «ху». Я на всю жизнь запомнил, как он попрощался с коллективом ЗИЛа. Сказал на камеру без тени сомнения: «Я покидаю вас оплодотворённым». Вот тебе, Лаврищев, и плоды образования лучшего вуза страны…

— Тут не на образование нужно смотреть.

— А на что?

— На курс.

— Курс у вас всегда, что вчера, что сегодня только один.

— Какой? Я лично не знаю… — правильный.

— Правильный.

Игорь Ильич тут же парировал реплику пасынка:

— Знаешь, один умный человек сказал: народ имеет такое правительство, которое…

Юлиан перебил Лаврищева:

— Брось сыпать цитатами народных депутатов, Лаврищев! Я считаю, что после того что правительство сделало с народом, оно обязано на нём жениться.

— Это ведь тоже не твоё…

— Было не моим. Теперь — моё. Как ты любишь говорить, от такой жизни и философом станешь. Ради красного словца наш Павлик как-то сдал отца… Ты, кстати, уже сжёг свой партбилет с Ильичом на обложке? Смотри, запишут в неблагонадёжные. Пора, Лаврищев, перекрашиваться. И не делай, не делай такое жалостливо-недоумённое лицо. Я тут у Марка Твена вычитал мудрую мысль, что все политические партии в конце концов умирают, подавившись собственной ложью.

— Перекрашиваться? — переспросил Игорь Ильич. — Это что, в другую партию предлагаешь вступить?

— Ты же конформист, Лаврищев. Любитель компромиссов с государством. Сам должен кумекать, не маленький… Я тут слоган сочинил. Дарю: «Держаться партии народной и современно и доходно!»

— Спасибо, не надо.

— Ах да, ты же считаешь, что раньше жизнь была раем: РАЙком, РАЙисполком. А сейчас всё больше ад: АД министрация…

— Ничего я такого не считаю. Простоя знаю, что наша страна — родина талантов и гениев.

— Она же и их большое кладбище, — со смехом ответил Юлиан.

Эти слова почему-то больнее всего задели душу Лаврищева. Он покатал желваки на крутых скулах, сказал, как часто говорил своим подследственным:

— Ну ты, крутое яйцо в кожаной куртке!.. Осторожней на крутых поворотах…

— А то что? Посадишь? Так у нас половина сидит, а другая половина — охраняет. Потом, перестроившись, меняются.

Лаврищев потерял равновесие духа и взорвался:

— Да я вижу, ты уже готов не только в Германию свою смыться, а и родину продать!..

— Сегодня, когда в магазинах голые полки — с превеликим удовольствием. Только кто её купит? Такую в миг обнищавшую родину при всём желании не продашь!

Игорь Ильич достал сигарету, ломая спички, прикурил.

— Да, сегодня нам всем трудно, — сказал он. — Но русский человек на весь мир славится своим умением находить выход из самых трудных ситуаций…

— Но ещё более он славится, — перебил отчима Юлиан, — своим умением находить туда вход. И вот что я тебе, Лаврищев, скажу: я буду, буду вам назло учиться в Берлинском университете. Не дадите денег, сам их достану! И тут же — в Берлин, в Германию. Во мне закипает кровь Эссенов!.. Чувствуешь следователь? Прочь от ваших университетов и институтов, где приучают к одноклеточным словам и куцым мыслям. Мама мечтает меня видеть журналистом, а я не хочу писать, что отечественные поезда самые поездатые поезда в мире!.. Сыт этой ложью! Раньше мы боролись за социализм с человеческим лицом, а теперь что — за капитализм с человеческим лицом? Только где оно, это лицо человеческое? А? На 90-и месте, после Занзибара, по тратам из госказны на одного условного россиянина!.. Зато денег на следователей и судей, правоохранителей всех мастей денег не жалеем.

Неожиданно Юлиан запел на мотив «Широка страна моя родная», песни, известной каждому советскому человеку:

— Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно, смирно и кругом!..

— Как же ты, майн либе зон, до сего дня жил в России? — резко переходя в наступление и, придав голосу стальную интонацию, весьма эффективную на допросах обвиняемых, процедил сквозь зубы Лаврищев.

— Как жил? — засмеялся Юдиан. — Как все. А все живут в этой стране, по известной формуле: иногда выпьют от нечего делать, иногда что-то сделают от нечего выпить, а потом в самом расцвете сил умирают от нечего делать и нечего выпить.

Эти слова Юлиана просвистели над ухом следователя, как тот жакан, выпущенный на памятной Лаврищеву охоте на кабана из «тулки» пасынка. И, кажется, этот свист вернул следователя в его воспитательной работе к разбитому корыту. Он понял всю бесплодность своих попыток воспитать из Юлика — Юлия, ну, если не цезаря, то хотя бы честного и доброго малого, любящего свою страну, Родину свою… «А я ведь ему в детстве «Тараса Бульбу» читал! — про себя сокрушался Лаврищев. — Нет, даже великая литература не делает людей лучше, патриотичнее…Тихий голос совести и любви к малой и большой Родине так и не проснулся в душе Юлиана. Начитался, паразит, разных умников. Вот и бодается телёнок с дубом».


Игорь Ильич малу помалу оставил в покое «юного диссидента», почти гётевского Вертера, который был несказанно рад этому событию и упросил мать, чтобы переехать на постоянное место жительства к бабушке Кате и дедушке Сигизмунду, в их «трёшку», которая находилась на седьмом этаже знаменитой высотки на Набережной Москвы-реки. Лаврищев понимал, что пасынок начинал подбивать клинья под его финансирование на учёбу в Берлине. Благо, времена менялись. И пресловутый «железный занавес» в начале 90-х, превратился в марлевую занавеску.

Сам же умный и расчётливый не по годам Юлиан по поводу своего «великого переселения» выразился так:

— Брошенные дети часто живут с родителями. Мы, с дедушкой и бабушкой, решили нарушить эту советскую традицию. Поэтому, дорогие и разлюбезные мои родители, я с большой радостью уезжаю на ПМЖ в старую сталинскую высотку на Набережной.


Тогда в столице только-только разворачивалась квартирная приватизация, и Семионовы-Эссены были, как они говорили с неуместным тут французским прононсом «озабочены проблемами privatissime[8]». Вскоре Сигизмунд Павлович приехал к Лаврищевым, как шутил директор бани, «на деревенский адрес» — в бирюлёвскую квартиру Лаврищевых. Эту «двушку» честный следователь Лаврищев получил не без содействия «банных друзей и прокурорских приятелей» тестя. Плохо, считали родители супруги, что в Бирюлёве Восточном, новом административном округе Москвы, образованном в середине 90-х. Хорошо, что совершенно бесплатно. Начальство, не жаловавшее Игоря Ильича своей благосклонностью, со скрипом выделило её строптивому следователю после рождения у Лаврищевых дочери Ирины, внучки Семионовых-Эссенов. Пожалуй, только сам Лаврищев, формальный родственник семьи с двойной фамилией, так и не закрепивший свою родство «крепкими духовными скрепами», радовался этой типовой советской «двушке» и «самоопределению», как говорил следователь, семьи Лаврищевых. «От бывшего золотого руна — хоть шерсти клок!» — шутил Игорь Ильич.

Не меньше Игорь обрадовался, когда всего через полгода (!) Лаврищевым установили квартирный телефон, на который обычные москвичи стояли в длинной очереди.

* * *

После окончания школы Юлиан Семионов-Эссен отдыхал от наук и любого непосильного труда несколько быстротекущих лет. Все эти годы он только и делал, что куда-то ездил, с кем-то встречался, просиживал штаны в архивах столицы и прибалтийского Калининграда, трижды (ипли четырежды?) бывал в Германии, где заводил полезные для себя знакомства. Или просто, как он говорил сам, «чтобы не обрасти мхом с северной стороны», ездил по Европы, дважды был в круизах, обогнув не такой уж и большой земной шарик на белоснежных многопалубных лайнерах.

Наконец, наездившись на деньги родителей и прародителей по загрантурам, отведав экзотических устриц во французских кафе и свиных сосисок с баварским пивом на знаменитом «Октоберфесте», решил, что он окончательно созрел для Берлинского университета. Выбрал Юлиан не юридический и даже не экономический, а, как считала Мария Сигизмундовна, «совершенно бесполезный для обеспеченной жизни», философский факультет. Говорил, что когда-то на этом факультете учился Фридрих Ланге. Кто такой этот Ланге — Марии Сигизмундовне было неизвестно. Разноглазие и теперь уже скрытое косоглазие Юлиана — в отличие от службы в армии — кредитоспособному юноше совершенно не помешало при зачислении на первый курс БУ — Берлинского университета. Неважно, кто заказывает музыку. Важно, чтобы было кому за неё заплатить.

## ЯЗЫК ВЕСИТ ВСЕГО 50 ГРАММОВ, НО ТАК ТРУДНО УДЕРЖАТЬ ЕГО ЗА ЗУБАМИ

> «Мне приходилось бывать в местах не только со смешными, но и нецензурными названиями. Например, село Писькино Ивановской области».

> (Профессор Института географии РАН Борис Кочуров)

Нельзя сказать, что государство совершенно не заботилось о своих правоохранителях. Но в новой молодой России было столько забот о быстро плодившемся чиновничьем сословии, что без всякого злого умысла одни государственные мужи попадали в категорию обласканных, другие же коптили ещё в чистилище, перед тем, как шагнуть, очистив «закрома родины», как Лаврищев называл государственный бюджет, — в рай: РАЙадминистрации всех мастей: от Москвы до самых до окраин.

Судя по закреплённой за следователем незавидной автомашины «Москвич», помпезно переименованной ещё в конце 90-х на АЗЛК в «Святогора», Игорь Ильич надолго застрял в «чистилище».

Но Игорь Ильич на судьбу не роптал. Казённому коню тоже в зубы не смотрят… Машина, как говорил Ларищев, даже с французским мотором была из разряда русских, «военно-деревенских» — на ней и легкую пушку можно было возить, и десять мешков картошки, если снять задний диван.

— Да ей цены не было, если бы она ещё и заводилась! — шутил Лаврищев и поглаживал по крылу непредсказуемого Святогора.


Когда перед отъездом в Берлин, Юлиан явился на бирюлёвскую квартиру Лаврищевых за какими-то своими вещами, «военно-деревенская» машина переживала вместе со страной свой очередной кризис. Погрузить вещи погрузили, но с первой и с трёх последующих попыток завести «военный агрегат» у Лаврищева никак не получилось. Следователь знал все тайные пружины этого хитромудрого русско-французского агрегата: нужно подождать минут десять-двадцать (впрочем, лимит времени был ничем не ограничен). Пауза нужна была для того, чтобы «перенервничавший стартёр» успокоился. Машины ведь так же нервничают, срываются и впадают в тупой ступор, как и люди. Недаром в рекламе говорилось, что «Святогор» (Лаврищев переводил название, как Святой Егор) — это чудо отечественного автопрома». А русский человек во все социально-экономические формации (при неимении достоверной информации) уповает только на чудо.

Машина не заводилась четверть часа. Недовольно урчала, кашляла, тряслась и жалобно скрипела железом, но не заводилась.

Юлиан, сидевший на автомобильном диване сзади, простонал:

— О, майн гот! Когда ты, Лаврищев, похоронишь с почестями своего ржавого Росинанта? И сколько ждать, пока стартер, как ты говоришь, «успокоит издёрганные нервы»?

— Всё, сынок, приходит к тому, кто умеет ждать, — пнув ногой педали своего «безотказного» автотранспорта, вздохнул следователь. — Подождём и мы. Поговорим «про жизнь-жестянку», не терять же зря время. Время в рыночной экономике — деньги. Деньги у тебя есть. А теперь и время появилось.

— Если считать твои временные потери, то ты уже давно миллионер, Лаврищев. Только со знаком минус впереди баланса лицевого счёта.

— Ладно, хер философ. Не хочешь почесать язык великим и могучим, тогда смиренно помолчим. Что тяжелее? Обет молчания мы, кажется, не давали…

— Нет, давай всё-таки «про жисть». На посошок. Я хоть и освоил немецкий в совершенстве, но вдали от родины всегда тосковал по нашему мату.

— Эка ты, брат, заворачиваешь!.. Философский поворот. Или филологический? Давай потрепимся, сынок.

Лаврищеву с пасынком в сложившейся ситуации ничего другого не оставалось: либо молчать, либо «про жисть». Выбрали второе.

— Еду, Лаврищев, к новой жизни. Прощай, родина, — сказал Юлиан приёмному отцу, чтобы первым прервать тягучую тишину вынужденного ожидания. — Оставайся, Лаврищев, в своей деревне — ведь Бирюлёво подмосковная дерёвня? Не так ли? Ты ведь, кажется, Лаврищев, из деревни родом.

— Не из «дерёвни», а из деревни, господин новый немец, — поправил пасынка Игорь Васильевич.

— Из умирающей русской деревни…

— Умрёт деревня, загинет и Россия.

— Твоя-то деревушка, как её там, не помню… Твоя, кажется, уже умерла, а мы что-то всё живы… Как называлась-то она, бедная?

— Что-то с памятью твоей стало…Мы же с мамой и тобой, когда тебе было уже девять лет, ездили в Гуево, к бабушке Вере… Или запамятовал? — сказал Лаврищев.

— Вот убей, не помню! — соврал Юлик. — Бабушку Екатерину знаю… А кто такая бабушка Вера — и не помню, и не знаю.

— Мы же ездили к ней в гости! — повернулся к пасынку Игорь Ильич. — Один раз всего, правда. Но гостили у бабы Веры. Ты ещё, помнишь, по развалинам барского дома с деревенскими ребятами лазал. С перекрытия рухнул на мусор, весь поцарапался…

— Не помню…

— Тот дом большой, с колоннами…Жаль, что растащил народ усадьбу по кирпичику. На свинарники свои растащил… А сад какой там!.. Старый, правда, зато антоновка — с голову ребёнка! Помнишь гуевские яблоки-то? Бабушка Вера тебя от души угощала — и мочёные, и печёные, и только что с веток сорванные…

— Не-а, — лукаво улыбался Юлиан. — Как, как деревня называется?

— Гуево, — в сердцах бросил пасынку Лаврищев. — Вспоминай: белые меловые горы, гречишное поле, обрамлённое перелеском…Речка Псёл с чистой студёной водой, а стоит перейти деревянный мосток — и тут же окажешься на Украине, в Мирополье…Мы с тобой в то село к дяде Грише, Грицко Носенко, ходили в гости… Помнишь? Он на маминой сестре был женат, на тёте Ире. Ты там первый раз в жизни вишнёвкой до пьяна напился…

— Прям до пьяна? — хитро посмотрел на отчима Юлиан. — Тогда помню, помню…Конечно, Гуево! А как ещё твоя деревня, Лаврищев, и может называться?

— Ну вот! — обрадовался отчим.

— Помню, как твой родственник, дядя Гриша, рассказывал, почему деревня так странно называется.

— А я вот, честно скажу, подзабыл его рассказ.

Юлиан поцокал языком:

— Ну, ца-ца, тоже мне — следователь по особо важным делам… У тебя, как я помню, ещё и младший брат есть. И сестра вроде…

Игорь Ильич вздохнул:

— То-то и оно, что «вроде»… Как переехал, Юлик, я в столицу, закрутился на этой ярмарочной карусели, так и всё стало в Гуево «вроде»: вроде есть, а вроде и нет. Рвутся связи в сумасшедший век… Скоростей, наверное, не выдерживают родственные ниточки.

— Но историю своего селения нехорошо забывать, Лаврищев, — менторским тоном заметил пасынок и хитро улыбнулся. — Помнишь, как ты бухой пел матерную частушку про Гуево?

— Не а.

— Гуево, Гуево, судьба моя…уева!

— Нет, ни частушку, ни рассказ дядьки Грицко, будто ластиком каким напрочь стёрло из памяти, — сокрушенно покачал головой Лаврищев.

— А ты, дружище, вспомни ту дорогу, что в гору кольцами поднимается. Одно кольцо серпантина, другое, третье…

— Гуевский серпантин, конечно, помню! — обрадовался Игорь Ильич. — Вот это у тебя память, брат!.. А прикидывался беспамятным. Что за историю нам мой украинский родственник нам рассказал тогда?

Юлиан, как штатный лектор, прокашлялся, очищая горло, и после небольшой паузы начал:

— Так вот, царица Катька…

— Екатерина Великая, императрица, — перебив юношу, поправил Лаврищев учительским тоном.

Юлик сдвинул брови, погрозил отчиму пальцем и продолжил:

— Какой ты упёртый чувак, Лаврищев! Брось ты эти ментовские привычки выводить подследственного на свою версию событий… У тебя, квасного патриота, и Русь великая, и все цари её — то же. Ладно, пусть будет Великая… Так вот, слушая сюда, как говорят на малой родине моего дедушки Сигизмунда. В тех краях путешествовала императрица Екатерина… та самая, Великая, а её лошади в непролазной русской грязи, на гуевской горе и застряли. Она высунулась из кареты, глядь — деревня какая-то. Спрашивает кучеров: «Что это за деревня…уева?». Так и сказала со зла: «Что за деревня…уева?». Вот с тех пор, сказал дядя Гриша, ваша деревня и стала прозываться — …уево. Не повезло жителям этой деревни с названием. И тогда, обидевшись на императрицу, решили они название своей деревни изменить: подпоили писаря в сельской управе и букву «Х», подтерев палочки, изменили на «Г». Вот так получилось: Гу-е-во.

Лаврищев хмыкнул:

— Старею, сынок… Я, честно признаться, эту сказку моего дальнего родственника, Грицко Носенко, подзабыл малость… Спасибо, брат, что напомнил.

— Деревня Гуево, деревня Бирюлёво, — продолжал с улыбкой пасынок. — В деревне родился, в деревне и живи. Просто тебя судьба вернула на твой круг. И за него — ни-ни, ни шагу! Всё логично, Лаврищев! А мне — не в кайф ваши унылые перспективы. Выживайте через не могу. Ты, следователь, не филонь, пошустрей лови воров и бандитов. Тогда и мама без работы не останется. И на пенсию, может быть, в эту пятилетку не попрут… Пенсии у нас в стране маленькие, но хорошие, как говорит сатирик.

— Слышу слова не юноши, но мужа, — рассмеялся Лаврищев. — Губа у тебя не дура, ши-и-ирокая… Ты её всё-таки закатай, закатай, сынок. Когда Левитана в комиссионку потащишь, что снял со стены? Прямо сегодня? Повремени, сынок, с годок хотя бы… Проблем с оплатой учёбы в Берлине, уж точно, не будет. Ты же на каникулы будешь приезжать в дом на Набережной? Знаю, что будешь. Своего не упустишь. На каникулы приедешь проведать недвижимость. Ведь и в берлинском универе каникулы есть. И тут приезжаем мы с матерью к тебе в доставшуюся от деда с бабкой «трёшку», мама посмотрит на голые стены и спросит: «А где же мой любимый Левитан?». Ты же только сейчас убеждал меня, что этот этюд Левитана — твой счастливый талисман, оберег твой. И в Берлине ты без него, как американец без кольта. Или что, без родных берёз на картине, боишься, родину забудешь?

Лаврищев взглянул в зеркало заднего вида, пытаясь понять, добрались до сознания Юлиана его сентенции или нет, но сынок был уже далеко от бирюлёвской квартиры в своих мыслях и чему-то блаженно улыбался, задумчиво глядя в окно автомобиля. Ну, что «тот ангельский ребёнок» из воспоминаний Лаврищева.

— Пожалей хоть не родину, так мать родную, — вздохнул Игорь Ильич.

Помолчали. Лаврищев попробовал отдохнувший стартёр. «Москвич» не заводился.

— Ловко ты сочинил свою версию, следователь, — первым прервал молчание Юлиан. — Осталось только добавить, что тебе с матерью без картины Левитана не жить. Как без родины.

— Ты угадал, парень! А как ты сам думаешь-то?

Юлиан помолчал и со смехом ответил:

— Без родины жить можно, без Левитана, представь себе — нет.

— Да ты, брат, прямо истинный философ! Кант из дома на Набережной, — протянул Игорь Ильич.

Он в сердцах повернул ключ зажигания — «Москвич» завёлся, захлёбываясь от радости выхлопными газами.

— Давай, космонавт, потихонечку трогай, — с заднего сиденья Юлиан тронул за плечо Лаврищева. — И кончай эту свою песню, что ты «людей насквозь видишь». Ни хрена ты не видишь, стареющий винтик давно поржавевшей системы. Оттого так часто и вляпываешься в разные вредные для карьеры истории.

— Что наша жизнь? — обрадовавшись живому звуку старого мотора, бросил пасынку Лаврищев. Мы всё, Юлик, по ветру, па ветру… Как флюгеры, скрипим, но поворачиваемся.

— Потому-то то, то в говно, то в перестройку, — рассмеялся Юлиан. — По ветру! Вот именно, что по ветру. А «Боинги» и настоящие магистральные самолёты, я читал, лучше взлетают как раз против ветра.

— У тебя, к слову, когда самолёт на Берлин?

— Завтра, в шесть утра.

— Попутного ветра! — по привычке напутствовал Игорь Ильич. — Прости, что не желаю ветра встречного. Он, думаю, не раз случится на твоём пути, хер философ.

— Люфтваффе не страшны никакие ветры, хер следователь.

## ЧТОБЫ СНЯТЬ КАМЕНЬ С ДУШИ, НУЖНО ПОВЕСИТЬ ЕГО НА ШЕЮ

> «Человек о многом говорит с интересом, но с аппетитом — только о себе».

> (Иван Тургенев)

Игорь Ильич подогнал машину к самому подъезду. Закурил, густо пуская дым в открытое окно машины. Давненько они не виделись с пасынком. И теперь в машине, когда они с Юлианом остались тет-а-тет, разговор по душам напрашивался сам собой. Уж больно много обоюдоострых обид и всякого рода непоняток накопилось в их душах за прошедшие годы. Слово может убить, но может и вылечить. Лаврищев не без основания полагал, что разговор с пасынком по душам прежде всего поможет ему самому снять камень с души. Тихий голос совести Игоря Ильича нет-нет, а доходил до сознания Лаврищева: следователь чувствовал свою вину в том, что этот взрослый молодой мужик никак не может найти своё место в жизни.

Время совесть не лечит. После переезда Юлиана к дедушке с бабушкой прошли годы, немало с тех пор воды, вина и даже невыплаканных слёз утекло… Но чувство собственной вины перед этим человеком бередило душу следователя. Не раз он об этом говорил и своей супруге, но та была кремень-женщиной. Мария Сигизмундовна не могла простить сыну, что он так и не поделился с ней полученным наследством Семионовых-Эссенов.

— Ничего, ничего, — шипела она раскалённой сковородкой. — Кончатся бабкины денежки, приползёт на коленках просить средства к существованию.

Лаврищеву было стыдно и в том, что сразу же после скоропостижных смертей смерти тестя с тёщей, он в глаза обвинил пасынка в их убийстве. Хитроумном и чётко проведённом убийстве каким-то лекарственным препаратом, который и вызвал остановку двух старых сердец. Проведённые по его постановлению экспертизы не выявили криминальных причин смерти Екатерины Васильевны и Сигизмунда Павловича. Версия Лаврищева основывалась лишь на одних подозрениях: старики ушли на тот свет чуть ли не на другой день после заверения у нотариуса завещания, по которому вся недвижимость, солидные банковские счета в Москве и за границей доставались их любимому внуку — Юлиану Юрьевичу Семионову-Эссен.

Ничто, казалось, не могло размягчить сердце Марии Сигизмундовны, женщины далеко не бедной, но так жестоко обиженной своими самыми близкими родственниками. Не шёл на мировую и сам Юлиан. Даже большое горе — неожиданные скоропостижные смерти его любимых бабушки с дедушкой — не примирило Юлиана с родителями. Как-то он в телефонном разговоре назвал себя «брошенным матерью ребёнком». Слова эти так задели Марию Сигизмундовну, что она бросила трубку и наконец-то разрыдалась, спасая себя от неминуемого инсульта или инфаркта. После этого она тут же бросала трубку, если звонил сын.

Тогда Юлиан стал писать письма, отсылая их из центра Москвы на бирюлёвский адрес Лаврищевых. Мать прочла только первое письмо-обвинение, наполненное укорами и обидами сына. Все остальные заказные послания в её адрес она, не читая, рвала на мелкие кусочки, тут же отправляя их в мусоропровод.


Сидя тогда в «Святогоре», у знакомого подъезда, Лаврищев понимал: нужен, очень нужен разговор по душам. Нужен хотя бы для того, чтобы перед отъездом Юлиана снять со своей души камень. Но с чего его начать? Так и не придумав с чего, он сказал, придавая голосу максимально возможную теплоту и участливость:

— Мы, Юлик, с мамой приедем в Шереметьево проводить тебя.

— Я бы не хотел этого.

— А что бы ты хотел?

— Хотел, чтобы меня провожали мои истинные родители. Те, кто любил меня искренне и нежно.

— Это кто же? — поперхнулся дымом Лаврищев.

— Бабушка Катя и дедушка Сигизмунд, — ответил Юлиан.

— Царство им небесное, — ответил Игорь Ильич и щелчком откинул окурок подальше от машины. Недокуренная сигарета, описав крутую дугу, плюхнулась в цветочную клумбу. И это не ускользнуло от внимания сидящих на лавочке благообразных московских старушек. Соседушки перестали сплетничать и напружинились, всегда готовые дать словесный отпор любым нарушителям порядка.

— Жаль, что бабушки с дедушкой уже нет в живых. Уши, будто и не было их, — сказал пасынок, наблюдая за старухами на лавке. — С собой на тот свет ничего не забрали…

Лаврищев в тон Юлиану добавил:

— Тебе грех на них обижаться.

— Я и не обижаюсь…

— Ещё бы! Все денежки свои с элитной трёшкой они тебе завещали. Про маму, и твою сестру даже не вспомнили. Ничего, я с Ириной не в обиде. Ты был, как пишут в романах, их единственной надеждой. А надежда умирает последней. После бабушки с дедушкой. Это уму непостижимо — в один день умерли… Как в сказке.

В машине повисла пауза. По всему Юлиан не знал, как отреагировать на этот выпад отчима. Наконец, театрально вздохнув, уж очень трагически произнёс:

— Скоропостижно… Сердце. Вскрытие показало…

— Вскрытие делает и заключение пишет патологоанатом, — перебил его Лаврищев. — Человек, то есть, а не машина-автомат. И патологоанатому хочется сладко поесть и попить, ничто человеческое и ему не чуждо…

— Ты это, Лаврищев, к чему? Опять хочешь сделать меня без вины виноватым и крайним? Или уже под заранее заготовленный протокол интересуешься? Знаю я ваши ментовские уловки!

— Да не для протокола, успокойся, Юлик! Никто тебя не обвиняет… Официально, по крайней мере.

— Они сами… Умерли.

И тут же поспешно уточнил:

— Никто не собирался в тот день умирать… Ты же знаешь, Лаврищев, бабуля и дедушка родились в один день — 15 мая. Мы вместе отметили двойной день рождения, так и не дождавшись ваших поздравлений…Вечером бабушка Катя передала мне пробабкин дневник, называя его «золотым ключиком» к поиску коллекции царских орденов Пауля Эссена… Потом все вместе помечтали найти эти ордена, усыпанные драгоценными камушками, даже планы какие-то строили… Потом они легли спать…

— И больше не проснулись, — в тон Юлиану заключил следователь.

Он помолчал и тихо произнёс:

— Я знаю, это дом убил их. Временной, точнее. Я так полагаю…

— Человек полагает, а Бог располагает, — вздохнул Лаврищев. — Твои фантазии тут не прокатят. Выпили коньячку — и уснули. Это суровый реализм. А дома убивают только в фэнтези, книжках для дураков, которых ты, я вижу, начитался.

— При чём тут фэнтези? — возразил Юлик. — Я этим старикам по гроб жизни обязан.

Он всхлипнул, достал носовой платок, шумно высморкался.

— Только они и поддержали моё желание учиться в Берлине. Зачем мне нужно было их отправлять туда, откуда не возвращаются? Они меня ещё за год благословили на поиск коллекции Пауля Эссена. С тех пор дом и стал их убивать… Постепенно, по ночам. Пока не отправил к Павлу Александровичу, в девятнадцатый век и не вернул их обратно.

Следователь насторожился.

— Ты пургу не гони! Сперва сказал, что они вроде бы скоропостижно умерли…А потом — «постепенно»… Путаница в показаниях — явный признак заранее заготовленной версии. Не очень, скажу тебе, убедительной версии.

— Ну, не совсем так, чтобы одномоментно. Было время написать завещание, рассказать о тайне коллекции Эссена и главной его награде — перстне, который ему надел на палец сам Александр первый. С бриллиантом в двенадцать карат.

— Царский подарок…

— Не подарок — награда за блестяще выполненное Эссеном секретного поручения императора. На знаменитом лондонском аукционе «Сотбис» только камушки на орденах и орденских знаках миллионов на сто, пожалуй, уже потянут… А учитывая суммы, которые за раритетные ордена дадут западные коллекционеры… Голова начинает кружиться. Один только царский перстень сколько стоит! Жутко подумать…

— А ты и не думай об этих камушках, — успокоил пасынка Лаврищев. — Это камни прошлые, из давно прошедшего времени… Как знать, какие проклятия на них висят? Какой кровью они покрыты? Да и существовали ли они в реальности? Может, это только миф? Семейная, так сказать, легенда? Пшик, короче. А может, скорее всего это шизойдный пунктик твоих покойных бабушки с дедушкой…С такой сказкой их белая кость становилась ещё белее…

— Чушь! Демагогия чистой воды! — перебил отчима Юлиан. — Ты, Лаврищев, называешься следаком по особо важным делам. А такую пургу несёшь! Прочитав дневник своей прабабки Елизаветы, я, кажется, нашёл конец вьющейся верёвочки. Взял, как полицейский пёс, след, гражданин следователь. Какой может быть «пунктик», коль Елизавета Эссен так подробно описывала то, что было у неё в руках. Придумать это, извините господин следователь, просто невозможно. У меня и сейчас перед глазами эти слова, написанные витиеватым почерком. Текст этих ветхих страничек, вцепился в мою молодую память. Хочешь процитирую страничку елизаветинского дневника?

— Наизусть? — удивился Игорь Ильич.

— Почему наизусть? — сказал Юлиан. — Этот документ в моём рюкзачке. Это мой, можно сказать, путеводитель по прошлому. Бесценный документ эпохи.

— Цитируй свой «путеводитель по прошлым камням», — иронично проговорил Лаврищев. — Я, господин историк, внимаю!

Олиан, покопавшись в модном рюкзачке, вытащил оттуда тетрадь в потёртом кожаном переплёте и, откашлявшись, процитировал страничку из дневника своей прабабки Елизаветы:


— «…Когда мне в селе с таким мирным названием Мирополье, где мечтали пережить эту ужасную войну, становилось тошно и сердце глодала хандра, я открывала изящный сундучок с коллекцией капитана Эссена. Красота и сверкание драгоценных каменьев завораживали моё воображение. На знаке ордена — синий Андреевский крест поверх чёрного двуглавого орла, увенчанного тремя золотыми коронами. На кресте том — распятый святой Апостол Андрей. А по концам креста — четыре золотые латинские буквы: S.A.P.R., означающие Sanctus Andreas Russie[9].

Музейную коллекцию, которую мы спасали от фашистов, после моего бегства из Мирополья, думаю, всё-таки нашёл в потайном месте дома местного батюшки немецкий командир Фридрих Ланге. Он же 7 июля 1943 года на моих глазах надел себе на палец золотой перстень с бриллиантом «Звезда России» императора Александра I, который мне, к сожалению, не удалось уберечь от алчного офицера СС. Жаль нашу музейную коллекцию, но еще больше жаль двоюродную сестру Эльзу Эссен. Её немцы, приняв за лицо еврейской национальности, расстреляли у стены нашего дома. Я чудом осталась жива».


Закончил цитату, он замолчал, ожидая реакции отчима.

Лаврищев тоже молчал, по старой привычке анализируя услышанное.

— Ну? — первым прервал молчание пасынок. — А ты говоришь — «пунктик»!.. Это же с натуры писано — с натуры, Лаврищев! Матерью моей матери собственноручно написано в синей тетрадочке в коленкоровой совдеповской обложке. Протокольный факт, как ты любишь говорить.

И Юлиан, глядя на обалдевшего Лаврищева, засмеялся:

— Расколол ты меня, следователь, как пустой грецкий орех расколол!


Случайный прохожий, оказавшийся рядом с машиной, прислушался к странному монологу, даже нагнулся, чтобы получше разглядеть сидевших в канареечного цвета машине.

— Вам что тут, гражданин!? Кино и немцы? — высунулся в окно разгорячившийся Юлик. — Проходите, проходите, гражданин, мимо, пока и вас не замели в кутузку! Тут следственный эксперимент проводится.

Лаврищев после этого монолога Юлика словно дар речи потерял.

— Как? Как ты сказал та деревня, где твоя прабабка во время оккупации жила, называлась? — тихо спросил следователь.

— Мирополье…

Игорь Владимирович округлил свои большие глаза.

— Так это же от нас через речку. Тут — русское Гуево, а через мост, только Псёл перейти — и украинское Мирополье… Скажешь, что чудес в мире не бывает?

Юлиан, не выпуская из рук дневник Елизаветы, поглаживал кожаный переплёт тетради. Глаза его блестели, как у сильно выпившего человека. Следователь понимал: какая-то тайна мучает человека. И хочется, и колется поделиться ею с ним. Юлик действительно несколько минут мучительно раздумывал: открыться отчиму или по прежнему держать язык за зубами. Но, видно, не было больше сил у парня держать эту невыносимую тайну в себе. Решил открыться. Как открыли ему тайну дома на Набережной, этих «ворот в другое время», Сигизмунд Павлович с Екатериной Васильевной. Юлиан подозревал, что именно путешествие стариков в прошлое и убило стариков в одночасье. Переход через временной портал требовал определённого запаса здоровья.

— Знаю, — перешёл на шёпот пасынок, — что и в наш прагматичный век есть место и для чудес. Скажи, Лаврищев: зачем я тогда к бабушке Кате переехал? Как-то дед рассказал мне, что этот дом на Набережной ещё в тридцатые годы строился под неусыпном оком ГПУ, потом НКВД… Сам Ягода курировал строительство, которое велось по совершенно секретному проекту. Странным и сегодня выглядит этот дом в центре старой Москвы…

— Почему странно? Таких сталинских высоток в Москве несколько.

— А вот и нет, Лаврищев! Дом с самого начала задумывался, как портал перехода из одного времени в другое. Наша квартира, как ты, надеюсь, ещё помнишь, находится в подъезде № 13. Так?

— Ну да, — кивнул Игорь Ильич.

— А двенадцатого подъезда в доме нет. После одиннадцатого сразу тринадцатый.

— Ошиблись, видать…

— А вот и нет. Эта запланированное искривление пространства. Обязательное условие для переходного портала. Энкеведешники этот дом планировали использовать как портал для перемещения в пространстве и времени. Недаром привлекли лучших в СССР специалистов по паранормальным явлениям.

У Лаврищева на бритой голове выступила испарина. Пронеслась страшная мысль, что у пасынка поехала крыша… И виноват тут не дом-портал, а свихнувшиеся на поиске «семейных сокровищ» бабка с дедом.

Юлиан, наблюдая через водительское зеркало за реакцией отчима, продолжил:

— Дедушка рассказывал, что если в день своего рождения целый день думать о чём-то, что случилось в прошлом, а потом уснуть в нашей трёшке, то о чём напряжённо думал, туда и попадёшь во сне. В вещем сне, Лаврищев. А мне очень надо попасть в Мирополье именно в тот день, 7 июля 1943 года, когда там бесчинствовал немецкий взвод под командованием Фридриха Ланге. Увы, пока что не получалось… Но кое-что в моём досье уже есть. А то ли ещё будет!

В салоне «Москвича-Святогора» повисла долгая пауза. Первым молчание прервал следователь.

— Бред какой-то, Юлиан, — тревожно глядя на пасынка, проронил Лаврищев. — Сказки Старого Арбата…

Юлик помолчал и рассмеялся. Но смех прозвучал неестественно, натянуто и искусственно. Так смеются плохие актёры в дрянных сериалах.

— Ну не чудак ли я на букву «М»! — хлопнул себя по лбу ладонью Юлиан. И, безуспешно пытаясь закрыть окно машины следователя по особо важным делам, ещё дважды постучал костяшками пальцев по своей голове.

— Слышишь, Лаврищев, звук дерева? Язык мой — первый враг мой. Всего-то 50 граммов весу в этом органе, но даже императрице, Екатерине Великой, трудно было удержать его за зубами! А что про нас, мелких грызунов, тогда говорить…

Окно задраить не удалось. Тогда Юлик высунул на улицу свой увесистый пухлый кулак и погрозил им любопытствовавшему гражданину, усевшемуся на лавочку у подъезда и не спускавшему с подозрительного дл него жёлтого «Москвича» глаз.

Тот, прижав рыжий портфель к груди, встал с лавки, и направился к массивной входной двери подъезда № 13. Но прежде чем исчезнуть из поля зрения следователя и его пасынка, обернулся и энергично покрутил палец у виска.

— Язык глупого — гибель для него, — сокрушенно вздохнул без пяти минут студент берлинского университета. — Это не я, заметь, сказал. Это цитата римского сатирика Децима Юния Ювенала.

И он снова звонко шлёпнул себя по крутому сократовскому лбу.

— Не надо мне было тебе всё это рассказывать! Теперь ты на все сто уверен, что я, живя в виртуальном мире, окончательно с катушек съехал…

— Не переживай, следопыт, — ещё раз попытался успокоить пасынка Игорь Ильич. — Мне подследственные и не такие сказки рассказывали! Я же, брат, в сказки давно не верю. Да и если бы не сказка это, то мне твой Ланге и эти камни из прошлого — ни к чему. И тебе советую вернуться в объективную реальность. Да и как ты их, камушки эти из прошлого, искать-то будешь? Ведь ни одной зацепки…

— Ты думаешь? — свистящим шёпотом проговорил Юлик. — Во-первых, я знаю фамилию немецкого офицера, который отобрал эти сокровища у моей прабабки. Во-вторых, Лаврищев, царский перстень, как сыскари любят выражаться, вообще имеет «особые приметы».

— Интересно, какие?

— Надпись на внутренней стороне перстня.

— И что же там написано?

— Слова, ставшие девизом дворянского рода Эссенов: «Усердие всё превозмогает».


Разговор пасынка с отчимом затянулся. Оба в пылу полемики не заметили, что давно привлекают внимание тех, кто гулял с детьми у подъезда, у случайных прохожих и любопытствующих соседушек Юлиана, молча восседавших на монументальной лавке у элитного дома.

Лаврищев поспешил сменить тему и завершить «эту шизофрению», как он окрестил про себя «разговор по душам» с пасынком.

— Мы всё-таки завтра сюда же приедем тебя проводить, — сказал Игорь Ильич, кивая на потрескавшийся серый фасад сталинской высотки («временного портала», про себя улыбнулся он), где теперь Юлиан был полноправным хозяином трёхкомнатной квартиры.

— Провожать меня совершенно не обязательно, Лаврищев, — проговорил Юлиан, дёргая заевшую дверь старой машины. — Мама на меня в обиде, что ей ничего не досталось из «сокровищ», как она выражается, Эссенов и Семионовых. Сокровищ ещё нет, а клин между мною и матерью уже вбит прочный…

Он перевёл дух и с печальной улыбкой добавил:

— А для тебя я всегда был только пасынком. Не сыном — па-сын-ком. Чувствуешь разницу, Лаврищев? Это как пасынки у помидоров на даче, которые лучше вовремя отсечь от родительского ствола, чтобы урожай был побогаче.

Игорь Ильич промолчал. Он грузно вывалился из машины, открыл заднюю дверцу снаружи и, выпуская из «военной машины» Юлиана, тихо сказал:

— Зря ты так. Я ведь люблю тебя, Юлька… По-своему, без сантиментов, но любил.

— А почему в прошедшем времени? — спросил Юлиан. — Я, следователь, ещё живой. И собираюсь таковым оставаться в уже начавшемся двадцать первом веке.

Игорь Ильич, поняв свою бестактность, смущённо молчал.

— Ладно, Лаврищев, — хлопнул его по плечу пасынок, — кто старое помянет, тому глаз вон!

— А кто забудет, — добавил Лаврищев, — тому оба… Ты, сынок, был другим, когда я тебе в детстве «Тараса Бульбу» читал…

И тоже похлопал будущего берлинского студента по покатому плечу, туго обтянутому чёрной майкой. Пасынок обернулся и печально улыбнулся Лаврищеву. На груди Юлика красовалась надпись, вышитая золотыми нитками: «Gott mit uns».

— Вот возьми комплект запасных ключи от квартиры, Лаврищев, — протянул Юлиан связку отчиму. — Иногда, в моё отсутствие, наведывайся. Любимые бабушкины фикус и диффенбахию поливай. Цветы мне дороги как память. Да приглядывай, чтобы не ограбили. Ты же мент прирождённый. Тебя квартирные воры, как блохи дуста должны боятся.

— Давай ключи, философ.

— Будешь поливать память?

— Замётано. Слово даю.

— Гляди, слово дал, — серьёзно сказал Юлиан. И рассмеялся:

— Портал предательства не выносит. Предатели обычно застревают во времени. Не выносят мои ворота вероломщиков. Вносят в другое время, а выносят уже вперёд ногами.

С этими словами Юлик повернулся к Лаврищеву спиной и зашагал к своему подъезду № 13. «Начитался всякой дряни, — провожая взглядом Юлиана, подумал следователь. — Умный парень, а всё «машинами времени» бредит».


И только в этот щемящий момент прощания с пасынком Лаврищев понял, почему снова переехал Юлиан к Семионовым-Эссенам в знаменитый дом на Набережной, что стоит в центре Москвы, почему так рвался он в Германию. «Очевидное невероятное» наконец-то дошло во всей простоте его побудительного мотива — Юлик решил посвятить свою жизнь поискам этих камней из прошлого. «Самые непрочные на свете камни, о которые запросто можно башку раскроить», — подумал Лаврищев.

Из радиоприёмника его «Москвича» тихо звучал свежий шлягер — группа приятных женских голосов с придыханием выводила: «…Лучшие друзья девушек — это бриллианты».

## ВРЕМЕННОЙ ПОРТАЛ НА НАБЕРЕЖНОЙ

> «…Проезжая по долине, Дмитрий Бабик думал об истории этой земли и почему-то с тоской вспоминал девушку из каменного века, оставшуюся в прошлом».

> («Загадочный портал в прошлое», газета «Труд», 2000 г.)

Конечно же, Лаврищев читал, что якобы существует никем не объяснимое явление — перемещение во времени. Кто-то переносится в будущее, кто-то — напротив, в прошлое. Кто-то на несколько минут, а кто-то навечно.

Как-то в свой редкий выходной день Игорь Ильич посмотрел по НТВ передачу про существующие на Земле определённые места, где люди часто попадают в другие временные порталы. Но то, что одно из таких мест находится в центре Москвы, в знаменитом доме на Набережной, прославленном крупными русскими писателями, строительством которого интересовался и держал на контроле сам Сталин, Игорь Ильич не мог бы предположить в своей самой фантастической версии.

Эта история перемещения Игоря Ильича в июль 1943 года — очередное яркое доказательство существования подобных временных порталов. Ворота в будущее и прошлое, как убедился Лаврищев, действительно существуют. И не только где-то там, «за бугром», но и в столице нашей Родины. А чем Москва хуже Праги, где все давно привыкли к паранормальным явлениям. Чего-чего, а уж паранормальных, аномальных явлений и у нас в России хватает сполна.

Собирая материал для этой реалистической повести, я выехал из Курска в Москву и целый день опрашивал обитателей дома на Котельнической Набережной, чьи квартиры находятся в подъезде № 13. Все счастливые собственники жилья в этом подъезде в один голос подтвердили неоспоримый факт существования временного портала и сказали мне, совавшему им под нос китайский диктофон: да, верим, временной портал в нашем доме существует. Иначе, мол, чем объяснить, что с годами квартиры в старой сталинской высотке не дешевеют, а только дорожают? Временной портал в центре Москвы существует и действует. При стечении определённых обстоятельств.

Нужно иметь предрасположение вашего организма к перемещению во времени и уметь пользоваться порталом. И соблюдать, так сказать, технику безопасности, отправляясь в рискованное путешествие в пространстве и времени. Если, конечно, хотите вернуться. Многие почему-то не возвращаются. Или технику безопасности нарушили. Или, так сказать, по собственному желанию. Тут до конца выяснить этот факт не представлялось возможным.

Впрочем, обратимся к реальным фактам загадочного перемещения во времени и пространстве тогда ещё действующего следователя по особо важным делам Игоря Ильича Лаврищева.

* * *

Утром 7 июля Игорь Ильич не услышал звонка будильника. Его растолкала супруга.

— Проспишь на работу, Ильич! — сказала она заспанному мужу. — А почему мы такие хмурые? Кажется, сегодня кто-то родился…

— Кажется, это я.

— С рождением тебя, дорогой!

Мария Сигизмундовна сухо чмокнула Лаврищева в небритую щёку.

— Подарок вечером, за чаем. Я опаздываю, у меня в девять процесс. Чем позавтракать, найдёшь в холодильнике.


Игорь Ильич, как всегда, тоже опаздывал. Но проклятая бессонница, мучавшая его вот уже вторую неделю, сказалась на его настроении. Следователю Лаврищеву, которого опять начальство критиковало за «отвратительные показатели в работе» (формулировка самого Фомина!), было не до своего дня рождения. Этот день он вообще не любил, так как именно 7 июля с ним случалось что-нибудь нехорошее. Такова уж была его звезда.

— Мне ещё икнуться эти «отвратительные показатели в работе», — вслух сказал он, разглядывая своё лицо в зеркале. — Выпрут за три года до пенсии с работы, тогда уж настоящая верёвка и полный пипец — сторожем магазина и то не устроишься: в стране дискриминация по возрасту.

Он вытряхнул из пакета новую одноразовую бритву, мыльной пеной сделал себе седую бороду. И только начал бриться, как задел на подбородке родинку.

— Чёрт, — выругался Лаврищев и залепил ранку бумажкой. Но кровь не останавливалась. Тогда он полез за пластырем в аптечку, задел пузырьки с мазями и парфюмерий супруги — склянки посыпались на кафельный пол ванной комнаты. И флакон с дорогими французскими духами разлетелся на мелкие осколки.

Он, усыпав пол алыми каплями, собрал тряпкой пахучие стекляшки, бурча себе под нос:

— Дай Бог, чтобы только этой кровью всё сегодня и обошлось.

«Плохая примета, когда бьётся флакон духов за пятнадцать тысяч рублей, — подумал он. — Или хорошая? Посуда, говорят, бьётся к счастью. Но разбилась не тарелка, не чашка…Нет, всё-таки плохая, как представлю себе надутые губки Марии Сигизмундовны, которая по привычке даже в плохой погоде винила Лаврищева: вот прослушал, Ильич, вчера прогноз, а не напомнил ей, чтобы захватила зонтик. А тут — любимые духи судьи Лаврищевой-Семионовой! Простите великодушно, мадам. Но войдите в моё положение. Ах, не желаете входить? А то, что я заснул только в половине пятого и это был не здоровый сон, а полудрёма, не приносящая желанного отдыха ни голове, ни телу, это вас, конечно, не беспокоит…».


После затянувшейся планёрки у шефа отдела, Игорь Ильич на своём «Святогоре» поехал на работу к свидетелю Н., который не явился для дачи показаний по его повестке. Но с полдороги вспомнил о слове, данном Юлиану, и решил заехать в его квартиру — полить ядовитые цветы покойной тёщи. Пасынок уже второй год учился в Берлине. Но в Москву приезжал частенько — «проведать квартирку», как он говорил.

Лаврищев наморщил лоб: когда он последний раз поливал эту чёртову диффенбахию? Да уж месяца два прошло… Надо заехать. Мало ли что? Летом в Москве, когда многие отправляются на моря, на дачи, раза в три увеличивается количество квартирных краж. А свидетелю Н. он пошлёт повторную повестку, и коль после получения под расписку её он не явится в прокуратуру, то тогда пошёл за ним наряд. Служебное усердие должно не превозмогать разум, улыбнулся следователь своей удачной импровизации.

Трёшка Юлиана была в полном порядке. Дорогие замки были без следов взлома — ни одной свежей царапины на них опытный глаз следователя не обнаружил. Лаврищев полил все комнатные растения, поставил чайник, заварил кофейку и с кружкой ароматного напитка прошёл в кабинет пасынка. На столе лежал дневник Елизаветы Эссен — потрёпанная общая тетрадь в синей коленкоровой обложке. А под тетрадкой — материалы (ксерокопии документов, архивных справок, газетных статей, каких-то старинных — с ятями — текстов), касавшиеся личности Павла Александровича Эссена и его коллекции царских орденов. Игорь Ильич, отхлебнув кофейку, открыл дневник прабабки Юлиана и лёг с ним на кожаный кабинетный диван.

Первая часть дневника не вызвала у следователя никакого интереса. Он лихорадочно пробегал строчку за строчкой, пока не дошёл до августа 1941 года, когда Елизавета нервным почерком написала: «Всё. Решено на семейном совете. Мы с Эльзой едем в Мирополье, к родной тётке Александре Алексеевне. В рюкзак уложили кованый сундучок с коллекцией орденов. Там же и перстень Александра I. Ещё раз взглянула на сказочный перелив драгоценных камней, украшающих ордена, орденские знаки и массивный золотой перстень. Мне кажется, что камни впитывают в себя всю горечь момента. Отец говорил, что они в войну, когда льётся много крови, сами по себе начинают тускнеть, теряя свою торжественную парадность. Ничего, всё проходит, учил Экклезиаст, и это пройдёт. Войны начинаются. И войны заканчиваются. Время разбрасывать камни. И время их собирать. Немцы уже подошли к Клину. Оставаться в Москве чрезвычайно опасно. Спасти камни, спасти российские ордена для нас, что спасти саму Россию. Да поможет нам Господь Бог».

— Мда-а, — вслух протянул Лаврищев, читая пожелтевшие страницы дневника. — Москва выстояла. В ноябре начнётся наше наступление. А вот юг России, Украина и в том числе Мирополье, куда эвакуировались Елизавета со своей сестрой Эльзой, той же осенью были оккупированы… Так, читаем дальше.

Незаметно для себя он дошёл до того места, которое наизусть ему в машине цитировал Юлиан. Он ещё раз перечитал его, положил тетрадь на грудь и задумался, представляя себе двух ещё сравнительно молодых женщин, оказавшихся в оккупированном селе Мирополье. Это ведь совсем рядом с его родиной. Граница — через речку. На одном берегу русское Гуево, на другом — украинское Мирополье… Живописнейшие места, где не воевать — картины, чудесные картины писать великим художникам. Недаром же на меловой горе монахи ещё четыреста лет тому назад мужской монастырь поставили, назвав его Горональским. Как его там полным именем, дай Бог памяти!.. Ага, вспомнил. Свято-Никольский Горнальский монастырь. И чудотворная Пряжевская икона, привезённая в незапамятные времена монахами из Греции… И она, стало быть, оккупантов видела? Господь её до наших дней сохранил. Война и ворог, знать, обошли монастырь с чудотворным образом Богоматери. Помогла Богородица людям всё пережить.

— Да-а, — вздохнул Лаврищев, — всё проходит, в конце концов. Но бесследно ли?…

Он бросил взгляд на старинные часы, остановившиеся в полдень или в полночь — на цифре «12». Бессонные ночи дали о себе знать. Веки вдруг потяжелели, будто налились свинцом. Глаза слиплись.

«Да зачем я сплю тут? — пронеслась ленивая, полусонная мысль в тяжёлой голове Игоря Ильича. — Не нужно мне спать в этом временном портале, как говорил Юлиан…».

И он, собрав все силы, открыл глаза и не поверил им.


…Июльское солнце в зените стояло над ржаным полем. На краю горизонта, в полуденном мареве, виднелись невысокие меловые холмы. С той стороны несла свои воды юркая речушка, так похожая на знакомый ему с детских лет Псёл со студёной ключевой водой. А за посадкой, на левом берегу реки, виднелась какая-то деревня с белёными на украинский манер хатами и старая колокольня без креста у порушенной церкви.

Лаврищев, потирая пульсировавшие виски, решил идти к людям. Что это за местность, где он оказался, зачитавшись дневником прабабки Юлиана? Он огляделся — ни души. И, постояв на пыльном просёлке с минуту, решительно зашагал к белым хатам.

У околицы Игорь Ильич заметил, наконец, человека, чинившего у своего велосипеда заднее колесо.

— Здравствуйте, уважаемый! — поздоровался Лаврищев с велосипедистов. Мужичок в старом замызганном пиджаке с нарукавной повязкой (в центре её была химическим карандашом или синими чернилами нарисован круг с буквой «Р» в середине) бросил на траву свой ржавый велик и поправил карабин, висевший у него на брезентовом ремне за спиной.

— Что это за село, уважаемый? — повторил как можно мягче следователь.

Мужчина молча снял кепку, которая глубоко сидела на ушах давно не стриженной головы, смачно высморкался себе под ноги.

— А ты откедова такой хлопец? — наконец выдавил он из себя, подозрительно осматривая Лаврищева с ног до головы.

— Из Москвы, — не снимая дежурной улыбки с лица, ответил Игорь Ильич и достал из кармана сотовый телефон. — Вот, — кивнул он на мобилу, — жму, жму на сенсор — не берёт ничего. Глухомань тут, ни одной вышки не видно, оттого и труба молчит.

Глаза мужика с карабином при взгляде на мобильный телефон округлились. Он снова поправил карабин, откашлялся и смачно сплюнул.

— Шо, значит, москаль, аж из самой Москвы к нам забросили, — хрипло сказал незнакомец.

— Сам не знаю, как сюда попал… Ничего не помню.

— Придумал бы шо поскладнее, — скривился мужичок в щербатой улыбке. — А енто у тебя шо?

Он кивнул на новенький смартфон, который год назад ему в день рождения подарила дочь Ирина.

— Это? Ах, это…Смартфон. В «Связном» на Арбате всучили, без скидки…

— Патефон? — удивился мужик и покачал головой, обходя по кругу Лаврищева. — Ты, москаль, хорош свою лапшу на мои уши вешать…

— Это телефон такой, — сказал Игорь Ильич, удивляясь дикости сельской глуши. — У вас не берёт. На краю света живёте?

Мужик ещё раз опасливо обошёл вокруг следователя, глядя на него исподлобья. Потом снял с плеча карабин, с минуту подумал и снова повесил на место.

— А вы, надо полагать, местный егерь? — спросил Лаврищев. — Что-то карабин у вас какой-то допотопный. У подмосковных лесников давно «Тайга» в арсенале.

— Карабин — германский, — буркнул мужик. — Немцы выдали. Шобы таких, как ты, москаликов, не опасаться…

— Вот тебе, дедушка, и кино и немцы! — хлопнул ладонью по блестящей лысине Лаврищев. — Теперь понял! Кино тут снимают, должно быть. А вы — полицая играете…

— Соображаешь, — буркнул полицай. — Староста я миропольский. Хто ты на самом деле будешь — потом выясню. Дай коника токмо починить, цепка слетела.

И он поднял своего ржавого коня с травы.

— Подмогнёшь?

— Давай, господин староста, подмогну, — шутливым тоном ответил Игорь Ильич. — А кино-то, как называется?

— Какое кино?

— Ну, в котором вы, уважаемый, в массовке играете.

— Кино-то? — переспросил велосипедист. — Нынче у этого кина одно название — война. Я бачу, ты человек, взаправду, с Москвы — патефон чудной, одёжа не нашенская… Лазутчик оттудова, словом. Как линию фронта-то перешёл? За Курском, балакают, пушки гремят. Красные немца придавили… А тебя, значит, сюда, на парашюте, али как, закинули?

Лаврищев в два счёта натянул цепь, ключом, валявшемся на траве рядом с великом, закрутил гайки. Голос старосты стал мягче, колючий взгляд подобрел.

— Ты того, гражданин товарищ, не думай, шо я урод какой и предатель. У меня пятеро хлопчиков по лавкам в хате сидять, мал мала меньше… Мобилизации в Красную армию избежал чудом, кто-то в районное НКВД стуканул, что я советскую власть матом ругал…В амбар меня местный участковый запер, там и куковал. Ждал, когда в Суджу повезут… А тут немцы. Эти пришли, милиционеров к стенке, меня наружу. Хто и што — разбираться начали. А мне деваться некуда, как предложили обиженному советской властью старостой нашего Мирополья стать. Народ, шо на площадь согнали, в один голос: соглашайся, Семен! Ты, мол, не дуже лют, а не то своего усердного холуя поставят, тогда всем верёвка будить. Я и согласился. Винтовочку дали, патроны… Но я так ни разу и не выстрелил из ружа-то того… Народ подтвердит.

— Вижу, вошёл в роль, артист! — поразился гениальной игре мужичка следователь. А про себя подумал: «Талантливый всё-таки наш простой народ, вот и тут, в этой глухомани, такие самородки живут…Ему бы не в массовке, а главные роли играть. Постой-постой… Мирополье? Так он деревню эту назвал? Так через речку — моё Гуево должно быть».

— А Гуево далеко от вас?

— Та через речку, — махнул рукой староста. — Там немцы стоять. У нас немцев нема. Фридрих, командир ихний, кажет: ты, Семен, староста, ты и отвечай за орднунг.

«Я, наверное, сошёл с ума, — подумал следователь. — Если это сон, то я сейчас укушу себя за палец и мне не должно быть больно».

Кусать палец Лаврищев не стал, зато ущипнул себя за мочку уха, резко дёрнув её вниз — и явственно почувствовал боль.

— Ты это чиво? — спросил Семен.

— Нервное, — ответил Игорь Ильич.

— То-то гляжу — не от мира ты сего, — кивнул староста. — Вон там, в доме батюшки, попа нашенской церквы, яво ишшо до прихода германцев лягавые кудай-то на своём воронке увезли, две москальки живуть. Чудом к нам добрались живыми-то…От немца спасались… А немец через месяц и сюды дошёл. Коммунистов и евреев — в лагерь, под Суджу.

— А этих, москвичек? — спросил следователь, вглядываясь в хорошо видневшуюся на фоне безоблачного неба колокольню у церкви с покосившейся маковкой без креста.

— Я бабёнок не сдал, хучь и пришлые. Монашки, сестры во Христе… Их монастырь под Москвой бомбанули ишшо в сорок первом. От войны бегли, а куды бечь, коль немец кругом был? В Горнале монахи-мужики не приняли, вот я их и приветил. Дом-то попа нашего пустым стоял. Нешто разграбят ишшо. Война, товарыщ, не токма убивца, но и самый большой разбойник.

— Ты молодец, Семён, — похвалил следователь старосту. — Сегодня какое число?

— Седьмое июля с утра было…

— Ну, Курская дуга, уже началась. Наши придут, тебе зачтётся и это. А где монахини живут?

— Кака така дуга? Ты про конную упряжь, што ль?

— Битва под Курском началась. После неё — только вперёд пойдём. Полный капут меньше чем через два года немцу придёт.

Староста, вздохнув, покачал головой.

— Не веришь, что ли?

— Башкой своей думаю, шо так тому и быть. Ты вон лазутчиком уже с линии фронта к нам пробрался, завтря, глядишь, и красные придут…Та рази немец наш дух одолеет? Я хучь и обиженный большевиками, под ними крестьянину не жить было, а под немцем лежать на спине и больно, и вовсе срамно. Знал, шо жилы порвём, но первернёмся и ворога на лопатки уложим. Не сразу, разумею, но уложим-таки…

Он снова вздохнул:

— Лишь бы наши не повесили… А то ведь на войне суд короток и не всегда праведен.

— А ты про спасённых тобой москвичек расскажешь, свидетели подтвердят — и, быть может, обойдётся, — успокоил его следователь.

Лаврищев краем глаза заметил, как из одной из хат, у самой околицы, вышел мужик в замашной (так в Гуево называли домотканую одежду) рубахе, глянул в их сторону из-под ладони и снова ушёл в дом.

— Ладно, политинформация закончена, — бросил следователь, давая понять Семёну, что хватит лясы точить. — Где монахини-то московские живут?

Та у самой церквы, в большом дому под железом. Он у церквы один-одинёшенек, на отшибе, стоить. Не промахнёшьси.

— Ну, бывай, староста! — всё ещё не веря в реальность происходящего, сказал Лаврищев. — Обо мне — никому ни гу-гу!

— Замётано! — впервые за весь диалог расплылся в улыбке Семён, поправляя повязку полицая. — Я — свой, товарыщ разведчик. Свой в доску! Ты там своим красным командирам так и передай: миропольский староста — свой. И ценные разведсведения передай от меня: в Гуево всего взвод немцев стоит. Эсэсовцы, паразиты. С мёртвыми головами в петличках. Та маловато их будет. Для порядку в околотке оставили. Два мотоцикла с пулемётами и бричка с конфискованным у бывшей власти конём. На бричке Фридрих со своим ординарцем, рыжим Куртом, ездит. По-русски ладно лопочет. Вот и вся их рать, на которую теперича Красной армии насрать — тьфу!..

— Ценная информация, — постепенно и незаметно для себя включаясь в эту странную игру, проходящую одновременно и в прошлом, и одновременно в нашем реальном времени, заключил Лаврищев. — Спасибо, товарищ!

А про себя подумал: «Чёрт меня дёрнул заснуть в квартире Юлиана, в этих «воротах в другое время! Какое это, к чертям собачьим, прошлое, если всё происходит в режиме on-line, как всё чаще выражаются в России двадцать первого века. В сложном, но не горящем в огне самой жестокой войны в истории человечества эпохи компьютеров, айфонов, смартфонов и прочих гаджитов! Но это не гаджские проделки… Это реальная жизнь, которая, выходит, проходит параллельно с нашим временем. Госопди, я бы все сокровища мира отдал бы, чтобы вновь оказаться в этом чёртовом доме на Набережной и вернуться в своё родное время!»

— Спасибо, товарищ староста, за ценные сведения, — повторил Лаврищев. Пригодится нам при наступлении.

Староста вытянулся, рука его потянулась к картузу, но отдавать честь он почему-то раздумал.

— Поверь, Семён, уже в августе Красная армия немчуру с нашей земли погонит. 5 числа освободим Орёл. А в мае сорок пятого наши знамя Победы над рейхстагом поднимут. Мой батя, знаю, аж до самого Кёнигсберга дойдёт, домой, в Гуево, вернётся с наградами…Женится на моей матери, а через три года рожусь я.

— Да ты никак бредишь, хлопец? — сказал староста. — Контуженный, што ли?

— Да нет, просто знаю — и всё.

— Ладно, не говори гоп пока не перепрыгнешь…И впрямь заболтались мы с тобой. А кругом те, кто не токмо за корову, ни за грошь продадут Фридриху. Поспешать надо вам, — сказал Семён, оглядываясь по сторонам. — Как бы кто не увидел лазутчика… Тогда за ихние дойчмарки Фридриху донесуть.

— Много предателей?

— На чужой роток, товарыщ москаль, сам знаешь — платок не накинешь. И за шмат сала сдадут, не подавятся, а не то шо за марки… Вконец испоганился под поганой властью народ. Иди к поповскому дому огородами, ближе к посадке жмися.


… У старой церкви, как и наводил староста, на отшибе, он огородами пробрался без приключений. Постучал в массивную дубовую дверь с кольцом вместо ручки. В ответ — тишина. Погремел кольцом, подёргал за него.

— Кто там? — наконец раздался испуганный женский голос.

— Свои, — ответил Лаврищев.

— Свои дома сидят, — ответил уже другой голос, повыше и, очевидно, моложе первого.

Лаврищев, глядя на безлюдную деревню, которая, казалось, всё видела и всё слышала своими «чуткими микрофонами» — белёными хатами под соломенными крышами, перешёл на громкий шёпот.

— Я боец батальонной разведки одной из наступающих дивизий Красной армии. Откройте, пожалуйста!

Следователь услышал, как зашушукались между собой за дверью обитатели дома, потом дверь со скрипом медленно отворилась.

Перед Лаврищевым предстали две испуганные женщины чёрных монашеских одеяниях. Из-под низко повязанных чёрных платков настороженно смотрели две пары карих глаз.

— Здравствуйте! — сказал Игорь Ильич и попытался улыбнуться, чтобы смягчить напряжение момента. Потом, сглотнув слюну, мучительно подбирал нужные слова, выдавливая из себя когда-то прочитанное в книгах или улышанное с экранов кинотеатров: — Я перешёл линию фронта с целью сбора развединформации в районе будущих боевых действий.

— Да, Лиза, ночью я слышала орудийную канонаду, — прошептала монашка высоким, почти детским голоском.

— Линию фронта переходили под Обоянью? — спросила «старшая монахиня», как её окрестил следователь.

— В трёх километрах левее, от Обояни, — заикаясь, проговорил Лаврищев. Там мне обеспечили проход, переодели в гражданскую одежду.

— Нужно было другую одежду подобрать, — вставила молодая. — Эта новая, вызывающего фасона. Обязательно вызвала подозрение у местного населения.

— Меня никто не видел. Кроме старосты.

— Староста не выдаст, — сказали они почти в один голос. — Есть другие…

Где-то, в яруге, куда спускалась деревня, послышался крик петуха.

— Хорошо, проходите, — ответила старшая монашка, выглядывая за дверь, чтобы обозреть тихую и, на первый взгляд, безлюдную деревушку. — Тут везде глаза и уши. Каждый незнакомец вызывает подозрение. Так что вы ошибаетесь, что вас «никто не видел». В Мирополье всего густо намешано — и героев, и предателей.

С этими словами женщины освободили дверной проход, отступив в темноту большого и добротного дома, пропуская в горницу незваного гостя.

В большой и светлой комнате, в которой пахло странным запахом — смесью сухих трав, висевших аккуратными пучками по стенам горницы, ладаном и… духами «Красная Москва», — в красном углу висели иконы Спасителя и Богородицы. На столе стоял пузатый медный самовар и две голубые чашки на белых блюдцах. Ничто так не удивило Лаврищева, как с детства знакомый запах советских духов. Конечно, подумал следователь, монахини — тоже женщины. Но чтобы сёстры во Христе пользовались парфюмерией, — да ещё в такие времена! — этот факт ставил следователя в тупик.

Старшая сестра, заметив, как жадно втянул запахи комнаты незнакомец, поспешила объясниться:

— Понимаю, товарищ разведчик, что вас смутило… Запах? Я угадала? Тут ларчик просто открывается. Эльза, моя двоюродная сестра, стала перекладывать в своём чемодане вещи и нечаянно разбила флакон с «Красной Москвой».

— Каюсь, сестра, — смиренно опустила глаза младшая и чуть заметно улыбнулась. — Это были мои любимые духи.

— Ничего, ничего, — пожал плечами Лаврищев. — Давайте знакомиться. Меня зовут Игорь Ильич. Я — следо…

Тут он прикусил язык и поправился:

— Разведчик из армии генерала…Впрочем, это военная тайна. Наш генерал разведчиков называет следопытами. Шифруется, сами понимаете…

— Я — Елизавета, — протянула ему руку старшая сестра.

— А я — Эльза, двоюродная сестра Лизы. — улыбнулась младшая. — Эльза Эссен.

— Очень приятно, — сказал Лаврищев. — Вы, мне сказали, москвички?

Эльза сделала паузу и вопросительно посмотрела на Елизавету. Та кивнула ей головой.

— Мы ведь не настоящие монахини, — голоском героини фильма «Морозко» защебетала Эльза. — Просто такую легенду придумала Елизавета, когда мы спасали коллекцию российских орденов. Немцы уже были под Клином, когда мы решились с разрешения директора я исторического музея Дмитрия Ивановича вывезти эту музейную ценность куда-нибудь подальше. Я предложила ехать в Мирополье, это село при императоре Александре Первом принадлежала моему далёкому предку, гвардии капитану Измайловского полка Павлу Эссену…Сокровища как бы возвращались к своему первому хозяину. Коллекция очень дорогая, так как большинство орденов и орденских знаков сплошь усыпаны драгоценными камнями…

— Эльза! — оборвала рассказ сестры Елизавета. — Игорю Ильичу твоё щебетанье не интересно. Он, скорее всего, интересуется военными тайнами. Увы, мы их, товарищ разведчик, не знаем.

— Значит, вы не монашки, а музейные работники, — кивнул следователь. — Спасались от оккупации, спасая музейные экспонаты, а в оккупацию и попали?

— Увы, — вздохнула Елизавета. — Правда, нам, считаю, помогают небеса. Местные жители поверили, что мы монашки из Горналя. Тут недалеко есть монастырь, правда, мужской. Поэтому братья-монахи не смогли нас принять, вот староста и определил нас в дом батюшки Николая, который пустовал после ареста его и всей его семьи.

— Его ещё перед войной арестовали, — вставила Эльза. — Врагом народа оказался, немецким шпионом.

— Дом, как вы видите, добротный, — добавила Елизавета. — По площади — не меньше нашей московской квартиры на Арбате.

— Я тоже прямо из Москвы к вам, — начал было следователь, но спохватился. — В Москве жил, до этого…

— А где? — спросили сёстры.

— В Бирюлёво.

— Так значит, не в Москве, — засмеялась Эльза. — Это в деревне Бирюлёве. Вы там и родились?

— Нет, родом я из этих мест. Моя малая родина — деревня Гуево, через мост стоит только перейти…

Лаврищев не успел закончить фразу — во дворе послышался какой-то шум, ржанье лошади, русская и немецкая речь.

Эльза осторожно отодвинула занавески.

— Господи! — отпрянула она от окна. — Лёньчик Блоха с немцами. Офицер на двуколке, со стеком… И этот… рыжий Курт с автоматом на пузе рядом с ним.

— На печку! Быстро! — скомандовала Лаврищеву Елизавета. — Эта сволочь Лёньчик уже успел доложить о незнакомце в деревне. Да полезайте же вы, не мешкая! Если найдут — и вас, и нас расстреляют.

Лаврищев, проклиная всё случившееся в «этих чёртовых воротах», как он теперь называл временной портал в квартире пасынка, в два резвых прыжка очутился у русской печи, намереваясь залезть под занавеску на печи, но Елизавета его остановила:

— Не туда!

Она отодвинула заслонку.

— В устье полезайте!

В дверь уже колотили не только массивным кольцом, но и прикладами.

Лаврищев мелко перекрестился и нырнул в чёрную пасть давно не белёной печи. Он слышал, как старшая сестра поставила на место задвижку, как заскрипели под ней половицы. «Пошла отворять ворота, — подумал следователь. — Неужели я не сплю?». Он в который раз ущипнул себя за нос, за ухо — было больно. Оставалось только укусить локоть, но до него в удушливой густой темноте, где пахло золой и копотью, было невозможно дотянуться.

— Чё, чернавка, не спешишь добрых соседей встречать? — услышал он насмешливый голос.

— Спали мы, Леонид, отдыхали, — ответил голос Елизаветы.

— Так и свой царство Божие проспите, — засмеялся тот, которого Эльза назвала Лёньчиком Блохой. — Иде гость-то ваш? Я видал, божьи твари, как вы его приветили, впустив в дом.

## ИНОГДА РАССТРЕЛ ВОЗВРАЩАЕТ К ЖИЗНИ

> «…Расстреливать два раза уставы не велят»

> (В. Высоцкий)

В устье печи к удивлению Лаврищева было довольно просторно. Он даже сумел, подтянув ноги к груди, развернуться в своём укрытии так, чтобы через щель в заслонке отслеживать всё разворачивающееся в горнице действо.

Лёньчик Блоха, юркий человечек с бегающими заплывшими глазками, в ожидании приказа смотрел собачьим взглядом на молодого подтянутого эсесовского офицера, который легонько постукивал стеком по своему начищенному сапогу. В дверях горницы замер, грызя зелёное яблоко, рыжий детина с автоматом наперевес. Слева от офицера хмурил брови уже знакомый Игорю Ильичу староста Семён, поправляя постоянно съезжавшую с покатого плеча немецкую винтовку.

У стола тенями застыли в своих монашеских платьях Елизавета и Эльза. Младшая сестра обратилась к офицеру первой:

— Erlauben Sie mir deutsch zu sprechen…[10]

— О-о! — поднял вверх свой стек офицер. — Фроляйн говорит на языке Гёте?

Немец говорил на сносном русском, с небольшим характерным акцентом. Так обычно говорят эстонцы или латыши.

— Этническая немка, но давно уже русская, — сказала девушка, удивляя всех своей смелостью.

— Как зовут?

— Эльза. Эльза Эссен.

— Юде?

Рыжий Курт с офицера перевёл взгляд на молоденькую монашку и кивнул своему начальнику, подтверждая предположение своего командира.

— А я — Фридрих Ланге, — вежливо продолжал обер-лейтенант. — Бывший студент философского факультета Берлинского университета. Когда закончится эта проклятая война с большевиками и мы сравняем с землёй их столицу Москва, я снова буду студент, потом историк и философ.

— Весьма сомнительно, — ответила Эльза.

— Сестра! — наконец подала голос Елизавета, останавливая опасный диалог Эльзы с эсесовцем.

— Интересно, — снова похлопал по хрому сапога Фридрих. — Это почему же — сомнительно?

— Сначала отсидите в наших лагерях за свои преступления, — потупив взгляд, проговорила девушка, поправляя большой православный крест, висевший на чёрном шнурке у неё на груди.

— Вот оно как!.. — протянул офицер. — Так ваш Бог простит меня. Он же на то и русский милосердный Бог…

— Не простит, — тихо проговорила Эльза. — Русский Бог вас не простит…

— А еврейский? — поднимая голову девушки стеком, спросил Ланге. — Значит, всё-таки юде… Курт!

Рыжий детина со стеклянным взглядом будто ожил, повернулся всем корпусом к своему командиру. Ланге что-то тихо сказал солдату. Тот щелкнул каблуками. И жирным пальцем, похожим на сосиску, поманил Эльзу:

— Ком, ком!

Эльза, вцепившись белыми пальцами в край столешницы, молилась на икону Богоматери.

— Не надо бояться то, что неизбежно, — улыбнулся Фридрих. — Помни о смерти, говорил ваш еврейский бог… Этого нельзя забывать никогда, фроляйн.

Курт грубо подтолкнул девушку к выходу, и они исчезли в проёме двери — хрупкая маленькая Эльза в монашеском платье и чёрном платке, низко повязанном на аккуратной головке, и детина с мощными конопатыми ручищами, поросшими рыжеватыми волосами. Через минуту Лаврищев услышал короткую очередь. Через какое-то время Курт вернулся и снова застыл в дверях, как статуя, не сводя собачьего взгляда с Фридриха.

— Наказана за грубость, — не меняя интонации, даже повеселев, сказал офицер. — Как вы, русские, говорите? Язык мой — враг мой. Так? А врагов нужно уничтожать.

Елизавета, пошатнувшись, грузно опустилась на лавку.

— Встать! — приказал Ланге и стеком поднял женщине голову. — Это невежливо — сидя принимать дорогих гостей. Да, кстати, а где ваш гость?

Бледная, как полотно, Елизавета встала, молча глядя на немца умоляющим взглядом.

Лёньчик Блоха засуетился, оттолкнул плечом Елизавету от печи и отодвинул занавеску — никого на полатях. Он принялся за шифоньер, с ожесточением вышвыривая из него вещи, которые принадлежали репрессированному местному батюшке.

— Найдём паскуду! Найдём, хер Фридрих! Вы только про обещанную корову не забудьте, — приговаривал он, всё больше увлекаясь своей работой, которую во все времена называли шмоном. — Куды ему спрятаться тут? Некуда…

— Не надо делать беспорядок, — сказал Ланге. — Русские, я знаю, очень любят беспорядок и не любят орднунг, без которого не бывает побед. Вы же не хотите повторить судьбу Эльзы…

— Нет, — всхлипнула Елизавета. — Не надо, господин офицер новых жертв… Христа ради, не надо…

— Тогда скажите, где ваш гость.

— Он не был нашим гостем. Он из Гуево. Пришёл узнать, как соборовать умершую бабушку…

Фридрих улыбнулся:

— Ага, давно я не слышал бабушкиных сказок…

— Мы ему отказали, — плачущим голосом говорила Елизавета. — Ведь мы — просто монахини, а тут нужен священник.

— Монахини? Христовы сестры? — улыбнулся офицер.

— Я игуменья Покровского монастыря. Нашу святую обитель разбомбили ещё в сорок первом… Так мы с Эльзой оказались тут… А этот, молодой человек, он из соседнего Гуево… Как пришёл, так и ушёл.

Она вдруг встрепенулась, будто очнулась от дурного сна.

— Я вижу, вы человек интеллигентный, философ… Любомудр, по-нашему… Я хочу вам подарок сделать.

— Подарок? — сунул стек под мышку Фридрих. — О, как это мило с вашей стороны, игуменья…

Елизавета подошла к небольшому иконостасу в красном углу, пошарила за ним рукой и вытащила небольшой замшевый мешочек.

— Вот, — протянула она немцу мешочек. — В нём то, что может занять достойное место в берлинском музее. Это настоящее произведение искусных русских ювелиров…

— О-о! — воскликнул Фридрих, извлекая из мешочка массивный золотой перстень с большим бриллиантом. — Царский подарок, фрау монахиня…

— Это и есть — царский перстень. Прочитайте, что внутри перстня…

Ланге достал из кармана кителя пенсне в тонкой золотой оправе, приблизил его к перстню и прочитал нараспев:

— Усердие всё превозмогает. Мудро, фрау, очень мудро… Откуда он у вас?

— Это из монастырской сокровищницы… Возьмите на добрую память, как у нас говорят. Многие музеи мира хотели бы иметь у себя такой ценный экспонат.

Он обернулся к старосте и насмешливо сказал:

— Wunderbar wonder scining star! Прекрасная, удивительно сияющая звезда…А ты, староста, говорил: тут бедные монашки…Эти русские монахини очень не бедные…


И в этот момент Лаврищев, сидевший в устье печи тише испуганной мыши, почувствовал, как в нос ему заползает какое-то насекомое. «Читал где-то, что прусаки за русскими печами любят водиться», — подумал следователь. Он надавил на ноздрю, желая насмерть задавить подлую тварь, но тот рванул выше, задёргал лапками — и Игорь Ильич громко чихнул, поднимая облако из золы и гари. Потом ещё раз, ещё…

Грузный Курт в один прыжок оказался у печи, отбросил заслонку и, тыкая стволом автомата в устье печи, крикнул чумазому следователю:

— Вэк, вэк! Тафай, тафай!

Лаврищев икнул от страха и стал медленно вылезать.

— А вот и явление Христа народу, — поднял стеком голову следователя Ланге. — Знаменитая картина, но не достойная кисти великого художника…

Он больно ударил стеком Лаврищева по перемазанной лысине.

— Что ты там делал, гость дорогой?

— Я из Гуево, из соседней деревни, — вспоминая слова Елизаветы, запричитал Игорь Васильевич. — Приходил просить монашек отпеть умершую бабушку… А тут вы. Испугался до смерти и в печку залез.

— В печку залез, так? — язвительно повторил офицер.

— Так, хер официрен, их шпацирен… Тьфу ты, все слова немецкие из башки вылетели от страха.

— Врёт он, падла! — взвился Лёньчик. — Я всех гуевских мужиков знаю. Его не знаю. Ты чьих будешь, морда лысая?

— Я сын Веры Лаврищевой, — сказал Игорь Ильич, судорожно хватаясь за любую спасительную соломинку. — Если от ракиты с дуплом по тропке к речке спускаться, то к нашему дому и выйдешь…

Блоха аж присел от такой наглости чумазого лысого мужика.

— Там Верка живёт, есть такая девка. Но не Лаврищева она — Ковалёва. Лаврищевы на кутке живут. Шо, промахнулся, морда лысая?

«Так, — судорожно работал мозг следователя, — сегодня 7 июля 1943 года. Значит, матери ещё 16 лет, она ещё не замужем за Ильёй Лаврищевым, а её девичья фамилия — Ковалёва. Вера Ковалёва. В сельсовете их распишут только через три года, в сорок шестом. Значит, она ещё Ковалёва, а не Лаврищева и ещё меня не родила… Я ведь появился на свет аж в сорок девятом. Срочно поправить версию!».

— Лаврищевы мне родственники, — сказал, сориентировавшись следователь. — Это я так… пошутил. Я — родственник Ковалёвых. Ближе к речке их дом стоит.

Следователь, читая в глазах Фридриха сомнение, опрометчиво добавил из профессиональной лексики:

— Не верите? Так можете легко проверить мою версию.

— Слыхал? — взвился Блоха. — Он не по-нашенски и балакаить…

Лёнька, прищурив глазки-буравчики, молча обошёл вокруг Игоря Ильича, пристально всматриваясь в чумазое лицо Лаврищева.

— Семен, а Семен, — повернулся он к старосте. — Похож, кажись, на деда Лаврищевых. Лысый, и морда лупоглазая…Сажей весь, как чёрт, перемазанный. Не признаеш сразу. А насчёт Ковалёвых брешить зараза. Чуйкой своей чую: брешить, сука!

В ответ староста лишь плечами пожал.

— А мы вот и проверим «версию», родственничек, — улыбаясь своей задумке, протянул Фридрих и что-то тихо сказал Курту. Тот, сверкнув зелёными глазами в сторону следователя, повёл дулом автомата в сторону двери.

— Тафай! — гаркнул рыжий холуй Фридриха. — Шпацирен!


Солдат вывел Лаврищева во двор. Вслед за ними вышел Фридрих и сел в двуколку. Он уже надел трофей на палец. Перстень был великоват даже для безымянного пальца, но это ничуть не огорчило офицера. Июльское солнце заиграло в гранях драгоценного камня всеми цветами радуги, и Ланге невольно залюбовался чистотой и филигранными формами бриллианта.

— Если попытаешься сбежать, родственник, — ласково сказал Фридрих Игорю Ильичу, любуясь перстнем, — то Курт тебя просто пристрелит. Будешь бежать за Россинантом, моей лошадкой. Отстанешь — тоже пристрелит. А версия — слово-то какое знаешь! — не подтвердится — я тебе окажу высокую честь: расстреляю лично.

«Изверг, серийный маньяк! — дал характеристику «ласковой интонации Ланге следователь. — С улыбкой на тонких губах будет, наверное, целиться при расстреле».

— А я? Корову ведь, хер офицер, обещали!.. — запричитал Лёньчик, вытирая картузом с оторванным козырьком потное лицо.

— Будет тебе и белка, будет и свисток! Карошая русская пословица, — рассмеялся Фридрих.

Староста Семён, не дожидаясь Фридриха с Куртом, покатил на своём велосипеде в сторону Гуево. К нему на багажник на ходу лихо запрыгнул Лёньчик Блоха, ударившись носом о болтавшуюся за спиной старосты винтовку.

— Семен, ты бы свою пукалку на раму привязывал! Нос вот разбил, — захныкал Лёньчик.

— Нос у тебя шибко длинный, гляжу, — буркнул Семён, вильнув на дороге к обочине и пропуская двуколку Фридриха. Рядом с Ланге, задом наперёд, сидел с автоматом наизготовку Курт. Рыжий детина громко ржал, глядя на спортсмена поневоле.

— Тафай, тафай! — смеясь, подбадривал Курт и прицеливался в Игоря Ильича. — Гут, камрат, зер гут!

За двуколкой, широко открыв рот, тяжело трусил Лаврищев, стараясь не отставать от лёгкого экипажа.

Вот и знакомая с детства его ракита с дуплом. Отсюда до родного дома — рукой подать. Глаза заливал липкий пот. Следователь пытался рассмотреть очертания родного дома и не видел его. «Ах да! — мелькнуло в голове у Игоря Ильича. — Отец с матерью его только через четыре года после победы построили. В 43-м его ещё не было…».

На мостках, подоткнув полы платья, девушка в лёгком ситцевом платьице полоскала бельё в речке. Староста съехал с дороги, подкатил к мосткам.

— Хер офицер! — крикнул оттуда Блоха. — А вот и Верка Ковалёва. Ща у девки разузнаем, какой он им родственник.

Фридрих натянул вожжи, остановил взмыленного коня. Лаврищев, измождённый бегом по пересечённой местности, еле держался на ногах.

— Фроляйн! — обратился Ланге к молодке, надев своё пенсне. — Ты — Верка Ковалёва?

— Ну я, — тихо ответила девушка, не выпуская из рук мокрую наволочку.

Сердце Игоря Ильича дрогнуло: это же мать! Его мать, ещё не жена Ильи Лаврищева, ещё не родившая и даже не зачавшая его, своего первенца Игорёшку, но — мама! Красивая, молодая. На одной из фотографий, висевших потом в их доме, он вспомнил её молодое красивое лицо. «Мама», — бесшумно прошептал сухими губами Игорь Ильич.

— А этот челофек, — офицер стеком легонько хлопнул по плечу следователя, — не фаш родственник?

Девушка, прикрыв от солнца глаза ладошкой, вглядывалась в лицо Лаврищева.

— Он утверждает, что он фаш близкий родственник, — повторил Фридрих.

Девчушка, уронив простынь на траву, приблизилась к Игорю Ильичу, тревожно глядя ему в глаза. На какое-то мгновение Лаврищев увидел, как слабая тёплая искорка вспыхнула, но потом погасла в её взгляде. «Мама, это же я, твой будущий сын Игорёшка, — посылал Лаврищев растерявшейся девушке мысленное сообщение — Спаси меня, мама!..»

Вера Ковалёва покачала головой:

— Нет, господин офицер, этот чумазый дедушка нам, Кавалёвым, не родственник…

— Я ж вам сразу доказывал! Корова — моя. Да, хер офицер? — заегозил Лёньчик.

— Данке шён, фроляйн, — поблагодарил её Фридрих и повернулся к Лаврищеву. — «Версия», как фы выражаетесь, чумазый дедушка, не подтвердилась… Уговор у фас, русских, как я знаю, дороже денег. Я обещал оказать тебе высокую честь расстрелять фас самолично? Я своё слово буду держать.

Лаврищев угрюмо молчал.

— Ты где предпочитаешь умереть? Здесь или подальше от этой красавицы? Девушки не любят выстрелов. Фроляйн будет бояться. Вон там, в посадке, чудное местечко… Давай, сержант — или лейтенант? — не знаю фашего звания, топай туда.

Ноги у следователя налились свинцом и отказывались идти. Он обречённо взглянул на маму, сглотнул набежавшую слюну и прохрипел:

— Только не здесь. Не на глазах матери…

— К какой матери? — не расслышал Ланге. — Русские любят посылать всех по матери. Вы не любите мать?

— Вашу мать!.. — сплюнул себе под ноги следователь, понимая, что игра с Фридрихом проиграна.

Я люблю свой мать, — расхохотался, пугая стайку уток, подплывших к берегу. — И никого по матери, к матери не посылаю. Я посылаю сразу к Нему на небеса…

— Тафай! — привычно ткнул дулом автомата Курт.

— Отдыхай иди к матери, — сказал Фридрих рыжему по-русски. — Впереди у тебя будет много работы. А я только буду держать слово.

Солдат ничего не понял, спросил коротко:

— Was?

Фридрих повторил ему фразу по-немецки. И Курт, достав губную гармошку, что-то запиликал на ней, усевшись под в начале мостка, на котором лежало уже выполосканное Верой бельё.


…Они неторопливо шли к тенистой посадке. Лаврищев тяжело шагал впереди, Фридрих сзади. «Он не должен меня убить, — сверлила мозг следователя только одна мысль. — Если я погиб седьмого июля сорок третьего, то как бы я дожил до двухтысячных лет? Он не должен меня убить! Что я ему сделал? Ничего плохого. Просто тихо сидел в печи. И если бы не я, эта фашистская свинья не получила бы от прабабки Юлиана царский перстень с сияющим бриллиантом!.. Он не может меня убить…».

— Хальт! — раздался сзади голос Фридриха. И Лаврищев услышал, как немец взвёл курок своего «Вальтера».

Игорь Ильич зажмурился и почувствовал в затылке холодок близкой смерти. Прошла минута, другая… Время вдруг остановило свой бег. Напряжение было таким, что следователю показалось — ещё мгновение и его большая бритая голова разлетится на куски, как брошенный с балкона спелый арбуз.

— Стреляй, сволочь! — крикнул Лаврищев, не открывая глаз.

Выстрела он не слышал. Только белая вспышка в глазах, горячая острая боль — и он открыл глаза.

— Ты чего во сне орёшь, Лаврищев? — услышал он знакомый голос.

Хрусталики глаз следователя наконец сфокусировались, картинка перестала дрожать и расплываться. Он, с трудом понимая, что вернулся туда, откуда уходил, уснув в этих «чёртовых воротах в другое время», увидел склонившееся над ним лицо Юлиана.

— Жив? — тревожно спросил пасынок. — Ну и живи, Лаврищев. Живи, пока живой. Дважды, говорят, не расстреливают.

— А ты как здесь? — тихо, будто больной, выходя из кризиса, спросил Игорь Ильич.

— На каникулы из Берлина приехал.

— А я вот цветы поливал… И уснул ненароком.

— А вот спать тут не надо! — погрозил пальцем Юлиан. — Можно, следователь, и не проснуться.

## ДУРНЫЕ ПРЕДЧУВСТВИЯ СБЫВАЮТСЯ ЧАЩЕ СЧАСТЛИВЫХ

> «…Проснулась с предчувствием, что сегодня наконец-то произойдёт. Она стала его подогревать и растить в своей душе».

> (М. Булгаков. «Мастер и Маргарита»)

…Клинская электричка со свистом пролетела недалеко от лесной дороги.

— Теперь с час будем ждать тверскую, — обернулась с недовольной миной на лице Мария Сигизмундовна. — Ты, Ильич, никак пример с наших футболистов берёшь. Тебе нужно заняться скандинавской ходьбой с палками.

— А я, ваша честь, — отозвался Лаврищев, — по вашей милости занимаюсь русской ходьбой с полным ведром. Потому и опоздали.

Наконец Игорь Ильич доковылял с ведром дачной клубники до маленькой железнодорожной платформы, где останавливалась электричка на Москву. Мария Сигизмундовна, шедшая все семь километров без поклажи, уже минут десять ждала своего мужа, читая объявления, густо облепившие железобетонную будку билетной кассы. Прямо над окошком висела свежая полоска бумаги с текстом, набранном на компьютере: «Всё для взломщиков: отмычки, фомки, маски». Внизу красовался телефон продавца.

— Ты посчитал, сколько шагов сделал от дачи до платформы? — спросила супруга Игоря Ильича обиженным голосом.

— У меня всегда нелады были с математикой, — рухнул на лавку Лаврищев. — Где-то три, семь тысяч…

— Не дурачься, Ильич, — попросила мужа жена. — Совсем обалдел наш малый бизнес. Ты погляди, какой набор для взломщиков предлагают по сходной цене.

Игорь Ильич мельком глянул на объявление и только махнул рукой.

— А знаешь, я читала, что дурные предчувствия заразны. Ты меня заразил…

— Сожалею.

— Как ты думаешь, наш замок, на три оборота с секретом — надёжен?

— Минут пять провозятся…

— Кто провозится?

— Взломщик.

Мария Сигизмундовна после этих слов ещё больше расстроилась.

— Нужно позвонить Юлиану, — сказала она. — Если он приедет к нам раньше, чем доберёмся мы, пусть подождёт. Под дверью. У меня дурное предчувствие…

— У меня оно с утра не проходит, — ответил Лаврищев.

— Ты думаешь, всего пять минут? Ведь я за этот замок пять тысяч отвалила…

— У меня другое дурное предчувствие, — отмахнулся Игорь Ильич, поднимаясь с лавки. — В какой вагон садимся?

— Какое другое?

— Квартиру нашу сегодня не обнесут.

— А когда её обворуют?

— Может быть, попозже… Через год. Или два… У меня предчувствие, что случится или же уже случилось то, что мне снилось ночью.

Электричка мягко остановилась у платформы, двери, тяжко вздохнув, с глухим стуком открылись.

— Ильич! Видишь сколько народу!.. Береги клубнику!

Лаврищев, извиняясь направо и налево, с трудом влез в переполненный тамбур. Тощая Мария Сигизмундовна проскользнула без потерь, если не считать сбитую с головы чьим-то локтем соломенную шляпку.

— Мужчина! — вскрикнула бывшая судья. — Не размахивайте руками. Тут кругом люди…

— Если мы такие нежные, то на такси ездите! — ответил мужик в тельняшке.

— Не ваше дело, на чём нам ездить! — возразила Мария Сигизмундовна, ввязываясь в состязательный диалог «обвинения» и «защиты».

— Лаврищев, выставив вперёд ведро, легко продрался через стену пассажиров к своей жене, шепнул ей на ушко:

— Я же говорил: давай, Маша, на машине поедем!

Супруга вздохнула:

— Ну, погорячилась, погорячилась, Ильич. С кем не бывает?

— Бывает, — согласился эксследователь. — И на старухе бывает прореха.

Мужик в тельняшке поправил Лаврищева:

— Проруха!

— Что, уважаемый? — спросил Игорь Ильич, больно толкая «полосатого» говоруна ведром в бок.

— Я говорю, и на старуху бывает проруха, — ответил тот.

Игорь Ильич кивнул:

— Сперва прореха, а потом уж проруха. Вон, матрос, у тебя сзади на тельняшке — прореха.

— Согласен, — миролюбиво улыбнулся пассажир. — Знать, скоро и проруха будет.


…У двери своей квартиры Мария Сигизмундовна, прежде чем вставить ключ в замочную скважину, обратилась к мужу:

— Осмотри, пожалуйста, замок, следователь. Мне кажется, вот тут появилась свежая царапина.

Лаврищев нагнулся, чтобы получше разглядеть на декоративной пластине, которая прикрывала замочную скважину, действительно появившуюся свежую царапину.

— Мда-а, — неопределённо протянул Игорь Ильич. — Царапина свежая. Остаётся выяснить, кто царапался.

Мария Сигизмундовна вцепилась в локоть Лаврищева, шёпотом спросила:

— А если в квартире домушники? Звони, Ильич, в милицию…

— Ты хотела сказать — в полицию.

— Не тупи! Звони, я сказала!..

— Минуточку…

Лаврищев сунул ключ с бородкой в личину, сделал пару оборотов…

И в этот момент массивная железная дверь их квартиры распахнулась.

— Ой! — пискнула Мария.

— Здравствуй, мама! — вышел им навстречу бородатый мужчина пятьдесят шестого размера.

— Юлиан! — выдохнула она. — Как ты меня напугал, сынок!..

— Привет, Лаврищев! — улыбнулся пасынок и крепко пожал руку приёмному отцу. — Я больше часа проторчал на лестничной площадке, а потом вспомнил, что у меня есть запасные ключи… Думаю, вы не будете меня корить за маленькое самоуправство…

— Но ключи у тебя были от старого замка, Юлик, — придя в себя, сказала Лаврищева-Семионова. — Мы неделю назад новый замок поставили. Пять тысяч за замок, тысячу — слесарю за установку. Как ты его открыл? Он же с секретом…

— С секретом? — рассмеялся Юлиан. — А я не знал об этом, потому и открыл старыми ключами. Что же вы стоите на пороге? Милости прошу в ваш дом!

— В наш дом, — поправил пасынка Игорь Ильич. — Ты ведь, Юлик, был нашим сыном им и остался. Рады тебя видеть! Честно слово, рады.

Когда за спиной супругов захлопнулась входная дверь, Юлиан кивнул в сторону старого телефона.

— А вы ещё не выкинули этого старичка на помойку?

— Он никому не мешает, — сказал Лаврищев.

— Он тут без вас так барабанил, что охрип, бедный, — поднял трубку старого телефонного аппарата Юлиан. — А теперь что-то скромно молчит.

* * *

И в тот день старый домашний телефон старался вовсю, выбиваясь из последних сил. В который раз доказывал: что там ваши айпеды с айфонами!.. Вот раньше нас делали люди!.. Не кривыми пальцами делали, а на совесть. Сколько стою на полке — и падал с неё головой вниз, и шнур мой рвали, и горячим кофе пластмассу обливали — а я стою, соединяю, работаю — значит, живу!

С самого утра, пока Лаврищев с супругой завтракали на даче, шли по лесной дороге к железнодорожной платформе, ехали в битком набитой электричке, он пытался исправно исполнить свой долг: соединить двух абонентов, находящихся на разных концах телефонного кабеля.

Телефон умолкал ненадолго, будто только для того, чтобы взять в свои нехитрые схемы побольше надежды… Но вскоре его звонок хрипел с новой силой.

У старых телефонов, как когда-то заметил Лаврищев, вера в воссоединение абонентов умирает только вместе с аппаратом. Он может звонить до самой смерти, до своего полного физического уничтожения — и никогда не устанет от своего единственного в жизни предназначения — соединять людей, которые на его языке назывались техническим словом — «абоненты».

Лаврищев снял кроссовки в прихожей, понёс ведро с клубникой на кухню, чтобы потом принять душ, сварить кофе и поговорить по душам с Юлианом. Но только Игорь Ильич поставил ведро на табурет, как в прихожей захрипел своим ржавым звонком старый телефон.

— Ильич! — из ванной крикнула Мария Сигизмундовна. — Возьми трубку! Кто-то вспомнил наш стационарный номер.

— Да, слушаю вас, — устало сказал в трубку Лаврищев, погладив аппарат по поблекшей пластмассе.

— Здравствуйте, Игорь Ильич, — услышал он незнакомый женский голос.

— Простите, кто это?

— Меня зовут Анастасия Шухова. Вы меня не знаете, поэтому коротенько о себе: я писатель из Москвы.

Лаврищев не удержался от шутки:

— А я думал, что живых писателей уже в России нет… Извели инженеров человеческих душ. За ненадобностью в век прагматиков и деловых людей.

На том конце провода голос помолчал, потом, продолжил:

— Есть ещё и живые, как это и мне ни странно… Но ближе к теме. Два года назад купила в Гуево старый деревенский дом, чтобы здесь, в русской глубинке, дописать свою дилогию… — В трубке опять повисла пауза. — Короче, мой гуевский дом стоит по соседству с домом вашей матушки, Веры Ивановны Лаврищевой…

— И что? Хотите и его купить? Или только землю?

В трубке послышался глубокий вздох, и снова повисла пауза.

— Алло! — Лаврищев подул в трубку. — Вы меня слышите, госпожа писательница?

Голос почти прошептал:

— Слышу, Игорь Ильич, слышу… Вы готовы? Знаете, я первый раз в жизни выполняю роль душеприказчика…

— Что-о-о? Не понял, Анастасия…Как вас там по отчеству?

— Мужайтесь, Игорь Ильич. Ночью Вера Ивановна… умерла.

Теперь настал черёд взять паузу Игорю Ильичу.

— Как это произошло? — наконец спросил он, доставая из кармана пластмассовый столбик с нитроглицерином.

— Вы, должно быть, знаете, она сильно болела… Я ухаживала… Короче, сердце остановилось ночью. Я утром зашла её проведать, она ещё тёплой была. Но без признаков жизни. Перед смертью, дня за три, она, словно предчувствуя свой уход, дала мне список своих детей, их адреса и телефоны. Телефоны почему-то только стационарные. От них многие отказались… Вашей сестре Домне Ильиничне и вашему брату Василию Ильичу дозвониться не смогла, им дала телеграммы, а до вас вот сумела-таки дозвониться… Да, Вера Ивановна ещё просила зачитать детям, значит и вам в том числе, её предсмертную записку…Но только тем, кто приедет на похороны…

— Когда похороны? — перебил писательницу Лаврищев.

— Холодильника в Гуево нет, а лето жаркое. Все формальности уже соблюдены, мужики на гуевском погосте уже могилу копают. Так что выезжайте срочно. Прямо сейчас. Завтра будем хоронить.

Потом что-то затрещало, ворвался фрагмент какой-то радиопередачи, и в трубке запикали короткие гудки.

## ВЕРИН КАМЕНЬ

> «…Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования? А между тем наши страдания — почки, из которых разовьётся их счастье.

> Пусть же они остановятся с мыслью и с грустью перед камнями, под которыми мы уснём.

> Мы заслужили их грусть».

> (А. И. Герцен «Былое и думы»).

После Орла Игорь Ильич уже не спал, стоял в коридоре купированного вагона, задумчиво глядя на названия мелькавших за окном станций, полустанков и платформ для местных электричек. Билет был куплен до Курска. Но вот уже Малоархангельск, Поныри, а потом замелькали знакомые с детства названия железнодорожных станций и полустанков. На душе было тяжело. Он мысленно прокручивал в голове неприятный для него разговор с супругой, которая, узнав о смерти свекрови, пожала плечами: «Так ей под девяностой, кажется, было?… Нам бы до её лет дожить!». Мария Сигизмундовна не выказала обычных в таких случаях формальных знаков внимания. Видно, не до смерти Веры Ивановны, которую и видела-то пару раз в жизни. В тот день Лаврищева-Семионова наконец-то помирилась с сыном. Это придало ей новый заряд энергии. Взяв в руки записную книжку с фамилиями нужных людей, она с энтузиазмом принялась устраивать судьбу «блудного сына», как теперь шутливо называла Юлиана. Дочь Ирина была на восьмом месяце ждали второго ребёнка. Ей Лаврищев даже не стал звонить, чтобы не беспокоить и не нервировать. Один Юлиан, обняв за плечи своего приёмного отца, сказал тихо: «Прими, Лаврищев, мои соболезнования… Завтра у меня собеседование в «Итеко», а после него приеду тебе на помощь в Гуево».


Вагонные колёса отстукивали свой привычный ритм, в котором Лаврищеву читалось: «Вот и всё, вот и всё, вот и всё…». Игорь Ильич вздохнул: «Вот и всё… И нет больше мамы… Троих подняла на ноги, выкормила, воспитала, а умерла на руках незнакомого человека, какой-то писательницы Анастасии… И этот чужой человек взял на себя сперва уход за больной матерью, а теперь вот и её похороны… Лишь бы успеть. Пока доберусь из Курска до Суджи, а потом до Гуево, — грустно думал Лаврищев, — матушку уже похоронят. У нас до обеда хоронят. А к обеду — поминки, с выпивкой и куриной лапшой. Всё как положено…Успеть. Нужно обязательно успеть…».


На привокзальной площади он взял такси. Когда сказал, что ехать до Суджи, а потом в Гуево, то таксист заломил цену, раза в три превышающую стоимость железнодорожного билета от Москвы до Курска. Лаврищев кивнул:

— Часа за три доедем? За скорость плачу.

— Любой каприз за ваши деньги, — радостно ответил водитель новенькой «Мазды». — Пристегните ремни! Взлетаем!


Когда машина, попетляв по старинному городку, выехала из Суджы на дорогу, ведущую в Гуево и к Горнальскому монастырю, таксист, которого следователь неделикатно попросил помолчать в пути, заметил:

— Месяц назад асфальт уложили. Через полчаса долетим… Так что горсть земли на гроб бросить успеете.

— Надо успеть, — как заклинание, опять повторил Лаврищев, вглядываясь в ниточку горизонта. — Придави, браток.

У развилки дорог, где заканчивался асфальт и начиналась укатанная грунтовка, Игорь Ильич не увидел знакомой старой ракиты с дуплом, в котором пацаном прятался от дождя, а в знойный день любил здесь отдохнуть в прохладном сумраке. От ракиты остался один огромный пень, черневший на обочине.

— Здесь, браток, поверни направо, к Маруськиному логу, там гуевский погост, — попросил следователь шофёра. — Вот тот гранитный валун — твой ориентир.

Весёлый таксист, немовавший по просьбе клиента всю дорогу, тихо замурлыкал:

— Я знаю пароль, я вижу ориентир…

— Курс на Верин Камень, — вздохнул Игорь Ильич.

— Какой камень?

— Вон тот гранитный валун, что теперь оказался краю лога, Вериным Камнем зовётся…

— Чудно, — хмыкнул водитель. — У вас лог — Маруськин, камень — и тот с именем.

Лаврищев ничего не ответил таксисту. Тот, поднимая облако пыли, промчался мимо Вериного Камня. Там, за Маруськиным логом, уже виднелись покосившиеся кресты, пирамидки и вполне достойные памятники, черневшие над могильными холмиками ушедших из жизни гуевцев.

— Остановись здесь, — сказал Лаврищев. — Дальше я пешком.

— Вас подождать или как?

— Поезжай, друг, — ответил следователь. — В Суджи найдёшь клиентов на обратную дорогу.

— Спасибо, — весело бросил таксист.

— За что?

— За щедрость. И вообще… Примите мои соболезнования.


Маруськин лог Лаврищев обошёл стороной. И только повернул к старому погосту, как увидел двигающуюся к нему навстречу жиденькую похоронную процессию. Несколько старух двигались за перекошенной старой подводой, как сомнамбулы — еле переставляя ноги и с прикрытыми глазами. На подводе ехал гроб. А на крышке гроба сидел худой подросток с испитым лицом и что-то пил из яркой жестяной банки. На голову мальчик, несмотря на жару, натянул тёмно-синий капюшон трикотажной куртки.

Угрюмый мужик, в синей выгоревшей бейсболке с тремя жёлтыми буквами «ЛДПР» (очевидно, «водитель кобылы») шёл рядом с костлявой соловой лошадёнкой, держа в руках брезентовые вожжи. Концы вожжей были грязны и растрёпаны до бахромы. Возница, правивший тощей лошадёнкой, постоянно наступал на длинные концы, спотыкался и всякий раз лениво ругал ни в чём не повинную лошадь.

Глаз Лаврищева остановился на гробе, плохо подбитым даже не кумачом, а какой-то мышиного цвета материей. Держась за телегу левой рукой, за похоронной телегой шла незнакомая женщина в чёрном ажурном платке. Должно быть, Анастасия, решил Лаврищев. Ни сестры Домны, ни брата Василия среди провожавших матушку в последний путь он не увидел.

В телеге, упираясь в грядки-бортики, находился ещё один необходимый для похорон предмет — большой деревянный крест из обструганного соснового бруса. К кресту мебельными гвоздями с большими блестящими шляпками была приколочена старая фотография, которая в начале девяностых ещё висела на колхозной доске почёта. «Мама!» — чуть было не вскрикнул Лаврищев. Но не вскрикнул. Сдержался.

— Не иди навстречу гробу! Слышь, ты, прохожий! Навстречу мертвецу не иди! — нетрезво заорал возница, натягивая вожжи. — Тпру, тпру ты, мать твою в душу!

В мужике, правящем соловой, Игорь Ильич узнал Ваську, младшего брата своего.

— Это я, Вася, — тихо проговорил Лаврищев. — Вот, успел, значит…

— Игорёшка! — уже сменив гнев на радость крикнул хрипатый, будто просыпаясь после чёрного сна без сновидений. — Братан! А мы уж думали, не приедешь, что б ты сдох, вошь московская! Шучу, брат, шучу — живи, сколь сможешь.

Леонид сделал шаг навстречу, но Василий, подняв руку, остановил брата. Он с посвистом покрутил вожжами над костистым задом лошадёнки, та нервно дёрнулась, и мальчик, сидевший с банкой на гробе, детским голоском грязно выругался матом. Соловая крупно вздрогнула, опасливо кося взглядом то на мальчика, то на Василия.

От стайки старух-плакальщиц отделилась фигурка женщины лет сорока в чёрном ажурном платке, длинной юбке тёмно-синей юбке. С видом главного распорядителя деревенских похорон она приблизилась к братьям Лаврищевым.

— Почему стоим? — поправляя платок и строго глядя не на возницу Василия, а на Игоря Ильича, спросила женщина.

— Спокойствие, только спокойствие, Зарема! — дружелюбно ответил Василий. — Это братан мой. Старшой, значит. Из самой Москвы наш следователь прикатил. Успел-таки…

— А вы, насколько я понимаю, душеприказчица Анастасия? Та, что вчера сообщила мне о смерти мамы?

Карие глаза Заремы приобрели мягкое выражение.

— Ксения Шухова, — по-мужски протянула руку женщина. — Я вам уже по телефону представлялась…

— А почему — «Зарема»? — не удержался от вопроса экс-следователь.

— Потом, потом все разговоры… Не у гроба же вашей матушки допросы устраивать…

Лаврищеву ответ Заремы, как её назвал Васька, не понравился. Было видно, что этой московской фифе, представившейся ему вчера по телефону столичной писательницей, палец в рот не клади — откусит и не поморщится.

Со стороны кладбища раздался чейто пронзительный свист.

— Вон Серёга, муж сеструхин, и Стёпка торопят, — сказал Васька, подбирая упавшие на землю вожжи.

— Шибче, шибче ехай! — махали с пригорка два мужика, с испачканными землёй и глиной лицами. — Могилка для бабули давно готова! По высшему разряду номерок!

Лошадь, перетягивая жилы, кое-как взобралась на последний подъём и сама остановилась у свежей кучи глины, горбом торчавшей у края могилы. К подводе подтянулся гуевский народец с печальными лицами — разновозрастные бабы в дешёвом китайском ширпотребе, два мужичка пенсионного возраста, без устали смолившие вонючую «Приму» и почему-то прятавшие сигареты в кулаки, как это делал Игорь в свои школьные годы.

— Вот так, братан, — сказал Василий, глазами показывая на гроб. — Живёт, живёт человек — и раз тебе — квас! Будто и не было. И зачем жил тот человек? Никто, брат, не знает.

— Ты никак дёрнул с горя-то? — не скрывая иронии спросил следователь. — Язык, как шнурок, развязался… Укороти, брат, его и мой тебе совет: завяжи его на хоть на часок на крепкий узелок.

Васька осклабился:

— А ты не командуй, не командуй… Прошли времена твоего командирства, товарищ следователь: демократия у нас, равноправие.

Подошёл тоже не совсем трезвый молодой мужик с цепким взглядом барачного старосты. Одет он был в цветастую рубашку с пальмами, такие в Гуево испокон веков звали почему-то «гавайскими» — будто хоть один житель этой глухоманной деревни на Курщине бывал на неведомых им Гавайях.

«Староста», перебрасывая погасшую папиросу (где только нашёл папиросы — табачный раритет!) из одного угла щербатого рта в другой, молча сверлил светло-коричневыми, почти жёлтыми, как у дворняги, глазами Леонида Ильича.

— Стёп, — нараспев сказал Василий. — Это брат мой, следак из Москвы…Родненький дядька твой, значит. Ты его видал на фотках, которые он матери, бабе Вере, пачками присылал из столицы нашей великой родины. Ехать ему в Гуево было не досуг. Фотками откупался, товарищ следователь. Гляди, а то вызовет на допрос — мало не покажется… Он ведь большой гуманист, как и вся его контора грёбаная…

— Фильтруй базар, папаша! — не спуская оценивающего взгляда с дядьки, бросил в сторону отца Степан и выплюнул на могильную глину погасшую папироску. — Ксиву у дяди спрашивать не буду. Но бывших ментов не бывает, руки, извиняйте, дорогой дядя, не подам.

— Это чего ж так? — спросил Игорь Ильич и сунул руку в карман, которую уж было протянул родственнику.

— А за то, что в жизни нашей много ты, дядя, накосячил, — цикнул он слюной под ноги Леониду. — Бабки на похорона привез? Али опять хочешь фотками откупиться от долга своего? Не выйдет, дядя, гадом буду, не проскочит фраер без билета на концерт.

— Ладно, Стёпка, не лайся! — махнул рукой Василий. — Позже свою претензию выкажешь. За стаканом. В мирной, так сказать, семейной обстановке.

Подошли другие мужики, копавшие могилу.

— Шумляй! — обратились они к Степану. — Ну чаго, будем хоронить али как?

— Цыц, лохи гуевские! — цыкнул в их сторону Степан. — «Чаво, чаво»… А «ничаво»! Гроб, говорю, сымайте с подводы!

Копальщики легко сняли гроб с телом матери, откинув в сторону тяжёлую крышку, сработанную из сырого лесоматериала. Мальчик, которому очень не хотелось слезать с телеги, начал было отпускать не по-детски солёные словечки в адрес могильщиков, но Степан успокоил подростка:

— Цыц, сопляк! Не то машонку вырву!

— Это сын Степана, Пашка, — кивнул в сторону мальчишки Василий. — Тоже, выходит, твой родственник, Игорёшка. Бедовый малый, этот дальше Степана пойдет… по этапу. Но на смартфоне сечёт, как чёрт в очко. В «танчики» почище моего играет! А с картами с младенчества на ты. Все бабкины бабки, что на свои похороны та собирала, проиграл, сволочь.

И Василий рассмеялся своей шутке.

Пашка, вяло матюкнувшись, живо спрыгнул с телеги и, закурив дорогую сигарету, отошёл от пустой ещё могилы в сторонку.

— А где Домна? — уже подавленный началом похорон тихо спросил Игорь брата. — Эта, как её, Зарема, мне по телефону говорила, что и ей телеграмму дала…

Васька хмыкнул:

— Не всем Зарема даёт, но телеграмму дала. — Только не Домне, а Диане.

— Какой Диане?

— Не Домне, а Диане, — повторил Василий. — Она, братка, сама себя переименовала. Давно уже, а ты, брат, и не знал… Минуя ЗАГСы и попов документы выправила. Говорит, как корабль назовёшь… Она там, в матерной хате, у плиты… Поминки готовит. Какие похороны в России без поминок?

Анастасия, молча наблюдавшая за диалогом братьев Лаврищевых, взяла управление похоронами в свои руки.

— Так, родные, односельчане! — скомандовала она, обращаясь к собравшимся. — Подходите к гробу прощаться с рабой Божией бабой Верой… Верой Ивановной Лаврищевой.

— Притормози, Зарема! — оборвал её Василий. — Попа подождём. Батюшка запаздывает. Похмеляется, что ль?

И почти сразу после этих слов в покосившиеся врата старого погоста, лихо крутя педали, въехал чёрный велосипедист. По рясе, подоткнутой под поясной ремень, Игорь Ильич понял — местный батюшка.

— Ну, слава Богу! — вздохнула старушка в жёлтой спортивной кофте с с полинявшими иностранными надписями на впалой груди. — Отец Николай прикатил!

И, улыбаясь беззубым ртом, размашисто перекрестилась.

Мокрый от жары и усердия батюшка подрулил к могилке. Он вытащил из-за за поясного ремешка полы рясы, но под тёмными одеждами всё равно виднелись синие спортивные штаны с широкими белыми лампасами. Длинные его волосы слиплись от пота и цеплялись за жидкую рыжеватую бородёнку. Был он простоволос — без головного убора. Зато с большим крестом, который для удобства езды на велосипеде он сдвинул на левый бок. Отец Николай водрузил крест на положенное место, окинул паству близоруким взглядом, вздохнул и вытащил из маленького рюкзачка кадило. Зарядив его по всем правилам ритуала, он подошёл к старушке в спортивной кофте и о чём-то спросил её. Она указала рукой на Василия и Игоря. И что-то прошептала отцу Николаю на ухо. При этом выражение лица бабушки было не по-христиански смиренное, а совершенно плутовское.

Священник, помахивая кадилом, торопливо приблизился к Игорю Ильичу.

— Вы оплачивать будете? — деловито спросил он тихо.

— Не беспокойтесь об этом, святой отец, — ответил следователь. — Делайте своё дело. И побыстрее, пожалуйста.

— О сумме в таких случаях говорить не принято, но яйцами и консервированными овощами я не беру…

Лаврищев досадливо махнул рукой и, морщась, повторил:

— Делайте своё дело!

Священник, поглядывая на дорогие часы, по сокращённой программе, сопровождавшееся невнятным скоропроговариванием молитв, отпел представившуюся рабу Божию Веру, потом, вытряхивая угольки из кадила, сказал буднично:

— Теперь подходите, братья и сестры… Прощайтесь.

Первой к гробу подошла Анастасия, единственная из всех гуевских женщин, кто в траурной процессии был в чёрном платке.

— Зарема! — громко зашипел Васька. — Ты ей што — родня? Али кто?

Женщина вздрогнула, но от гроба отошла только после того, как поцеловала покойницу в восковой холодный лоб.

— Вот ушлая писательница столичная! — выругался стоявший за спиной Игоря Ильича его племянник Степан. И, не обращая внимание на осуждающий взгляд батюшки, сплюнув себе под ноги, добавил:

— Никак наследницей первой очереди себя Зарема считает…


Суетливо попрощался с матерью и сам Игорь Ильич. Он поцеловал холодный лоб, на котором лежала церковная бумажная лента с какими-то словами. Думал, что слёзы сами собой покатятся из его сухих глаз, но они никак не выходили наружу. Правда, что-то пружиной с тупыми краями сжалось в его груди, царапая за сердце и душу. Но глаза повлажнели, когда в голос завыла бабушка в жёлтой спортивной кофте, запричитала, неистово крестясь. Отодвинув голосившую бабушку в сторону, подошёл к изголовью гроба Васька, постоял с полминутки молча — и, тут же закурив, отошёл прочь.

Больше в индивидуальном порядке с Верой Ивановной Лаврищевой никто не попрощался.

— Все попрощались? — поинтересовался Сергей, муж сестры Игоря Ильича, копавшего вместе с мужиками могилу. — Тогда заколачиваю гроб.

Подошли мужики с длинными вожжами.

— Давай, трави помаленьку! — подал команду Степан, сверкая глазами на попа, уже настраивавшего велосипед на обратную дорогу.

И гроб на верёвках опустили в глубокую могилу. Игорь Ильич растерянно загрёб ладонью свежевынутой земли с глинистого рыжеватого бугорка и бросил эту могильную глину на гроб матери. Тот глухо отозвался: «Бум!». «Вот так и меня закопают в землю, — пронеслось в голове следователя. — И какая разница, где лежать — на престижном столичном кладбище, где один метр под миллион стоит, или же на старом деревенском погосте с бесплатной, но родной землицей? Пройдёт десять, двадцать лет, ну, самое большое тридцать лет — и никто, никто уже не вспомнит, кто здесь лежит и что это был за человек… Как звали его? Что и кого он любил? Кого ненавидел? О чём мечтал? Чего достиг, а что так и не сбылось? Кому это будет интересно? Внукам? Правнукам нашим? Они о нас-то нынешних ничегошеньки не знают и не помнят, а через десятилетия и подавно не будут копаться в пыльных архивах…Никто никому не интересен. Каждый сам по себе и сам за себя. И «Вечная память», о которой пел отец Николай дрожащим фальцетом, не больше как простая фигура речи…Потому что смерть сильнее памяти. Всё тлен, и память — тоже. Но что ж мы за люди такие, если и с ещё живой памятью даже по родной матери не плачем? Души наши, бессмертные якобы, раньше бренных тел умерли. Какие ж они после этого — бессмертные? От мамы хоть её Верин Камень в памяти односельчан, пока Гуево на древней курской земле будет стоять, останется. А от него, от бывшего следователя Игоря Ильича Лаврищева? Пшик. Воздух, да и тот не шибко свежий…Ни Богу свечка, ни чёрту кочерга. Какие камни прошлого достанутся потомкам моим, продолжателям рода? От чего они отталкиваться будут, строя своё будущее? Хлипок, боюсь, будет фундамент, оставленный им мною и всем нашим эгоистичным, немилосердным и равнодушным веком, где человек человеку — НИКТО. Непригодный для монументального строительства фундамент получается…»

И только сейчас, после этих невесёлых мыслей, по небритым щекам Игоря Ильича покатились две некрупные, но такие солёные слёзы.

Потом могилу быстро закидали землёй, а Василий установил на вершине холмика деревянный крест, покрытый морилкой «для вечности».

Зарема, вытирая слёзы белой тряпицей, подошла и положила букет белых астр. Ни одного венка у провожавших бабу Веру в последний путь не было. Не догадался приобрести его и Игорь Ильич. И теперь мысленно проклинал себя за эту забывчивость.

— Это писательница, — по-своему прочитав взгляд старшего брата, сказал Василий. — Рядом с мамкой купила брошенную хату Никоноровых. Ездит сюда из Москвы книжки свои писать. Всю деревню книжками своими никчёмными задарила. Да кто их читать-то будет? На подтирку — и то не годны — бумажка жестковата. А фамилию свою настоящую не печатает на обложках. Погоняло там значится, псевдоним, по-ихнему — «Анастасия Зарема». Аферистка, наверно, инкогнито. Их нынче развелось — пруд пруди!

— Да не похоже, что аферистка, — возразил Игорь Ильич. — Поверь моей интуиции, чуйка следователя по особо важным делам, Вася, не подводит…

Васька театрально закатил глаза.

— Ух ты, братка! Интуиция у него, чуйкой чует всякую нечесть. А я тебе вот что скажу: аферистка чистой воды. Такие и слетаются, как вороны, на наследство покойниц…

— Да какое у нашей матери наследство-то? Он ведь всегда говорила: человек голым на это свет приходит, голым и уходит…

— Да? Ты дурак, братка, или так, прикидываешься лохом?

— Ты о чём это, Вася?

— Да всё о том же, о чём и ты… О золотом кольце с огромным брюликом. За него батька наш пулю принял, а кольцо с камушком в голубиное яйцо бандюкам не отдал…Значит, о нас, о детях своих думал… Камушек, ежели его с умом продать, до гробовой доски обеспечит. Редкой красы бесценный камушек тот…

Игорь Ильич лишь досадливо махнул рукой на эти слова младшего брата.

— Сказки всё это, легенда, которую придумали отцовы завистники.

Василий прищурил зеленоватые глаза, сказал, растягивая губы в улыбке:

— Сказка, братка, ложь, да в ней намёк… Намёк! Понял, гражданин следователь по особо важным брильянтовым делам?

Василий замолчал, увидев приближающуюся к ним Анастасию Зарему.

— А я вас, Игорь Ильич, потеряла… Вы где остановились? — спросила писательница.

— В отчем доме собираюсь переночевать — и домой.

— Не спешите, Игорь Ильич, я как душеприказчица Веры Ивановны, должна прочитать вам, её детям и близким родственникам, её предсмертную записку. И лучше это сделать до поминок.

— Почему это «до поминок»? — грубо спросил Василий.

— Да потому что упьётесь до песен, не до материнского наказа будет, — сухо ответила Зарема.


За поминальный стол все участвовавшие в погребении Веры Ивановны сели только часам к трём. До этого Зарема попросила детей бабы Веры собраться в комнате, соединявшейся с большой застеклённой верандой, где на стенах висели пучки сухих трав, собранные руками Веры Ивановны. В комнате пахло чебрецом и горькой полынью. Шумная раскрасневшаяся у плиты Домна, «ИП Диана Косенко», как она представлялась односельчанам, родная сестра Игоря Ильича, приехавшая на похороны с мужем Сергеем, тиская Игоря в крепких борцовских объятиях, шептала ему на ухо:

— Я, братик, русский человек с широкой душой в три обхвата! Ежели приглашать людей на помин души нашей незабвенной мамочки, так сдохну, но удивлю народ! Пусть до конца жизни помнят поминки по бабе Вере. Я ведь и в Судже первую в городе кафешку держу. «У Дианы» называется. А? Клёвое название, не правда ли, Игорёк? Десять тыщ на помин души мамки нашей выложила, как одну копеечку! Серёга, муж мой, говоорит мне, что дура. Нужно вскладчину. А что с Васьки возьмёшь? Он, как Ленин, всё по тюрьмам, по тюрьмам… Жена сбежала, сын Стёпка в отца пошёл…А у тебя дети есть, братик?

— Потом, потом, Домна, — тихо проговорил Игорь Ильич. — Давай послушаем Зарему.

— Я не Домна — мартеновская печь, — обиделась сестра, отодвигаясь от брата. — Дианой меня величает народец суджанский. Диана — это, да будет тебе известно, богиня охоты.

— У-у, — неопределённо прогудел Сергей, муж Дианы, — охотница из неё, Игорь Ильич, знатная. Заядлая охотница. Только запах дичи учует… Вот и нынче объявила охоту за бабкиными брильянтами…

Закончить предложение не дал зычный голос Заремы.

— Я попросила вас собраться в этой комнате, — как диктор центрального телевидения эпохи брежневского застоя, начала Анастасия, — чтобы зачитать небольшое недописанное письмо вашей родной матери, почившей больше суток тому назад Веры Ивановны Лаврищевой. Все вы знаете, что я, купив дом рядом с Верой Ивановной, последние три года была её соседкой. И не только соседкой, а и сестрой милосердия, которая ухаживала за больной старушкой, покупала ей лекарства, вызывала из Суджи «скорую», когда этого требовало её состояние здоровья, делала уколы… Короче, ухаживала и любила эту по-настоящему добрую, но горемычную одинокую женщину…

— Почему это «горемычную и одинокую»? — взвилась Домна-Диана. — У неё мы есть… Были, то есть. Трое детей. Старший, например, московский следователь по особо важным делам… Я — ИП, индивидуальный предприниматель. Средний, так сказать, класс. Не бомжи, не приблудные писатели земли русской…

Зарема, поправив на носу очки, сухо попросила приказным тоном:

— А ну, не перебивать! Слушайте и молча краснейте за своё бессердечие…

— Да заткните её рот половой тряпкой! — вскричал Васька, жаждущий пропустить стакан другой в пересохшее горло.

— Тихо! — поднял руку Игорь Ильич. — Говорите, Анастасия.

— Больше мне сказать нечего. Теперь послушайте свою мать. В то утро, когда я нашла остывающий труп Веры Ивановны у неё в доме, рядом с постелю лежала недописанное послание…

— Что за послание такое? — спросил Васька, осклабившись.

— Письмо, — тихо проговорила Анастасия. — Письмо матери к детям своим.

— Читай, писательница, завещание мамино, — застонала Диана. — Не томи душу…

Анастасия подняла глаза на Домну.

— Завещание? — переспросила она. — Пожалуй, что так. Слушайте же, любимые дети Веры Ивановны Лаврищевой.

Зарема развернула листок бумаги, вырванный из какой-то тетрадки, на которой было что-то начертано рукой матери. Игорь Ильич, долгое время получавший от неё по почте коротенькие письма, сразу же узнал с детства знакомый почерк.

Анастасия, прочистив кашлем горло, приступила к прочтению завещания Веры Ивановны.

— «Дорогие и любимые мои дети, — накануне своей смерти написала вам Вера Ивановна, — рука уже плохо меня слушается. Боюсь, не сумею всё сказать, что хотелось бы… Это последнее моё к вам письмо прочтёт моя душеприказчица, моя ангел-хранитель, избавитель от боли одиночества, Анастасия-добрая душа, которую мне под конец жизни послал, наверно, сам Господь за мои муки мученические. Я очень вас любила при жизни и буду любить вечно, на том свете. И помогать каждому буду по его любви и делам его. Не убивайтесь по мне, родные мои. Почти век мне был отпущен на этом свете. Куды ж более? Прожила я его честно. Как могла так и прожила. Ни на кого не в обиде. А перед всеми вами каюсь и прошу прощения за то, что надёжно, на самом видном месте, похоронила то проклятое кольцо с драгоценным камнем, которым от смерти откупился немецкий офицер-палач, переодевшись в монаха. Я вам говорила, что это всё это досужие враки отцовых завистников, будто бы сочинивших небылицу про то золотое кольцо, что отец ваш привёз в Гуево из прусского городка в срок пятом. После убийства мужа моего Ильи Григорьевича, отца вашего, из-за редкостного алмаза на кольце, я решила, что перстенёк тот кем-то проклят. И ничего, кроме горя, не принесёт своему новому хозяину. Как не принёс он радости и счастья в семью нашу. Простите меня, дети мои. Но человек голым приходит в этот мир Божий голым должен и уходить. С собой ничего туда не унесёшь. Если вы меня любите, то исполните мою последнюю просьбу. Рядом с православным крестом установите на моей могилке тот камень, что зовётся в народе Верином Камнем. Больше никакого памятника мне не нужно. Не тратьтесь попусту на могильные памятники. Гранитный валун, который я прикатила с поля на край дороги, и будет лучшим моим памятником. Вот и всё. Прощайте, любимые мои. И ещё раз простите меня за всё…»

Анастасия сложила листок пополам и обвела долгим взглядом притихших детей Веры Ивановны.

— Что молчите, любимые дети бабы Веры?

— Сама сочиняла? — прошипел Васька. — А ну-ка дай сюда это завещание!.. Игорёшка, проведи экспертизу почерка!

Игорь Ильич встал с табурета, вздохнул:

— Мамин почерк, — сказал следователь. — Сто процентов мамин.

— Собрание можно считать закрытым, — разочаровано протянула Домна. — Но где-то ведь лежит этот редкостный камушек, который стоит целого состояния Абрамовича…

Муж Домны Сергей пожал плечами:

— Вопрос только — где?

— На видном месте, пишет мать, — вставил Василий. — Наш хозяин, когда вертухаев посылал на очередной шмон, всегда их напутствовал: когда что-то хотят надёжно спрятать, кладут на самое видное место.

— Знать бы, где это «видное место», — вздохнул Сергей.

Диана-Домна прервала обсуждение материнского завещания, пригласив всех за поминальный стол.

— Вот тебе, сестрёнка, моя доля за похороны и поминки матери, — хмурясь сказал Игорь Ильич. — Хватит?

— Хватит, хватит! — обрадованно воскликнула сестра следователя, пересчитав пятитысячные купюры. — А ты что, уже уезжаешь? Помянуть по русскому обычаю требуется…

— Прогуляюсь пойду, — неопределённо пожал плечами Лаврищев. — Что-то голова раскалывается.

— Опохмелись и пройдёт, — весело посоветовал ему Васька. — Водки у нас — хоть залейся.

— Вот ты и заливайся, братан, — бросил у порога Игорь Ильич. — Тебе ведь что с горя, что с радости — всё едино.

Василий ощерился:

— Хорошо, ментяра, что Стёпка этого не слыхал, а то бы не сносить следаку по особо важным мудрой его головушки… Но поживи ишшо малость. Может, сыщешь тот камушек для бедных родственничков… Откупишься им от досрочной смерти.

И он натянуто улыбнулся, показывая тем самым, что шутит «по-чёрному». Чёрному юмору он научился в зоне в свою третью ходку. Но Васькины глаза при этой «чернухе» остались холодными, и недобрые искорки уже потаённо бегали в их тёмно-зелёной глубине. Как в омуте студёной речки Псёл, в которой он по первольду, на ноябрьские праздники, тонул в детстве, но был счастливо спасён старшим братом.

## АНАСТАСИЯ, ДОБРАЯ ДУША…

> «У вас такие перья,
> У вас рога такие,
> Копыта очень стройные
> И добрая душа»

> (Детская песенка из мультфильма «Пластилиновая ворона»)

Игорь Ильич не вышел, почти выбежал из удушливой атмосферы, которая образовалась в отчем доме по приезде туда родных и любимых матерью лиц.

«Кунсткамера полная! — нелестно подумал он о собравшихся на поминки его матери. — Когда, когда же его младшенькие брат и сестрёнка стали такими монстрами? Ведь они не мать приехали хоронить, за камнем повылезали из своих берлог. Шатуны всеядные, и ведь ничем не поперхнутся, всё схавают: и дом, и неработающий чёрно-белый телевизор «Горизонт». Урвать кусочек послаще. Или хоть что-то поиметь…Не остановятся ни перед чем. Да-а… Разочаровала их матушка своим завещанием. Думали поживиться брюликом да перстнем золотым, массивным, а тут — облом. Нажрутся с горя, но на том не успокоятся. Жажда наживы, зависть неуёмная к удачливому, работящему, талантливому, процветающему не даст им, гнилым и никчёмным, покоя на этом свете. Пока, в конце концов, эта страсть не сведёт на тот свет. И ведь уйдут голыми. Как все. Как самые богатые и власть предержащие, удачливые и везучие, талантливые и бездарные. Как все — голые. И равные в этой справедливой наготе перед Страшным Судом. По- другому, права мама, туда не уходят».

С такими невесёлыми мыслями незаметно для самого себя добрёл Лаврищев до взгорка, под которым резвилась на повороте говорливая речка его детства — Псёл. Он присел на сваленное бурей старое дерево, полез в карман за сигаретами, чтобы успокоить расшалившиеся нервишки, подумать, как действовать дальше. Одно бывшему следователю было совершенно ясно: те, кто сейчас гулял на поминках матери, проливая крокодиловы слёзы, ему не помощники. Тащить тяжеленный Верин Камень к могиле матери они не станут ни завтра, когда у них с похмелья будут раскалываться головы, ни послезавтра, ни через три или через тридцать три года. А у него времени было в обрез. Оставаться в некогда таком гостеприимном мамином доме, где он вырос, откуда уходил в армию, а потом и в выбранную им профессию, Игорю Ильичу не хотелось.

Он достал сигарету, стал искать по карманам спички… И тут услышал голос Анастасии за спиной.

— А курить и вредно, и немодно.

— Жить вообще вредно, уважаемая Анастасия э-э… Не знаю вашего отчества…

— Просто Анастасия. Можно присесть?

Лаврищев подвинулся, смял в кулаке сигарету и бросил поломанное табачное изделие в сторону обрыва.

Молча они просидели около получаса, слушая, как плещется в у берега невидимая им выдра или ещё кто-то из речной живности.

— А почему вас Заремой зовут? — первым прервал молчание Лаврищев. — Странная фамилия.

— Ничего странного. Это ведь мой творческий псевдоним. Фамилия моя по папе Шухова. А мама — татарка, её имя Зарема. Это с тюркского переводится как «алая заря».

— Красиво.

— Прекрасно. Красота спасёт мир, как вы думаете?

— Не спасёт, если мы не спасём красоту.

— Резонно.

Они опять помолчали.

— О чём вы думаете? — мягко спросила Зарема.

— Думаю, где бы поесть, а то негде переночевать… Так кажется гласит бородатая шутка?

— У вас есть отчий дом.

— Нет уже маминого дома… Уверен, что за эту ночь они там все полы вскроют, стены выпотрошат, чердак с крышей на бок сдвинут в поисках брюлика…

— Можете остановиться у меня, — вдруг предложила Анастасия.

— А это удобно? — спросил он. — Это деревня, не боитесь, что разговоры пойдут… А вы — писательница, инженер человеческих душ, как когда-то говорили. А к душам допускаются только идеальные люди.

— Идеальных людей не бывает. Вот вы, каким вы себя считаете?

— Моральным уродом, — не задумываясь, ответил Лаврищев. — По отношению к матери.

— Раз так считаете, то вы далеко не безнадежны.

— Есть надежда? Даже когда умирает Вера?

— Надежда, как вы знаете, умирает последней.

— Эта банальность типичное заблуждение, пришедшее из «проклятого прошлого».

— Банальности, как право, есть истины, подтверждённые веками. Вспомните латинскую пословицу: пока дышу, надеюсь. Дышите глубже — и всё у вас будет хорошо.

Лаврищев шумно втянул ноздрями тёплый вечерний воздух, напоенный запахами молодой травы, чистой речки, луговых цветов.

— Воздух, действительно, пить можно… Но я о другой атмосфере.

Игорь Ильич кивнул в сторону деревни.

— Там я задыхаюсь. Хотя, как следователь, привыкший к анализу поступков, понимаю: я ничем не лучше их. Ни-чем. Даже, сели у меня есть надежда, это не индульгенция от моих совершённых грехов.

— А знаете, мы в этом с вами близки, — задумчиво сказала Зарема.

— В чём — «в этом»?

— В мироощущении. Вы — следователь. Я писатель, значит — исследователь. Корень один и тот же. И по-моему, мы оба склонны к самоанализу, который я называю самокопанием. Полезное, но очень опасное качество для человека, когда самокопание превращается в самозакапывание.

— Вы что, спасаетесь в этой глуши от самозакапывания в столице? — спросил Игорь Ильич.

— В какой-то степени.

— И, разумеется, отмаливаете свои прошлые грехи самопожертвованием и милосердием к сирым и убогим…

Анастасия резко встала, поправляя длинную юбку.

— Ну, знаете, товарищ следователь!..

— Что?

— Я ухаживала за вашей матерью не из корыстных побуждений. Ни о каком «брюлике» с голубиное яйцо я и слыхом не слыхивала… Я любила Веру Ивановну всей душой, всем сердцем… Потому что, потому что…

— Что «потому что»?

— Потому что она мне напоминала мою мать, Зарему, которая умерла в Казане, в доме престарелых… А я тогда, окончив Литературный институт, делала карьеру в творческих кругах…

— В каких кругах?

— В кругах ада, если хотите.

Лаврищев понимающе кивнул:

— Вы и правда, Анастасия-добрая душа. Пишется в одно слово, как название какого-нибудь интернетовского фонда милосердия.

Зарема подошла к краю обрыва и тихо сказала:

— А у вас душа обиженного ребёнка… Мне так кажется.

— Правильно кажется, — грустно улыбнулся следователь. — Только обидел свою душу я сам. Некого винить. Теперь вот нужно её спасать…

— Главное, как я поняла, это начать… Не так ли, Игорь?

— Ильич, — добавил Лаврищев.

— Можно я вас просто Игорем буду называть? Вы не так уж стары для мужчины. Самый расцвет… Толстой Софью и на восьмом десятке так ревновал, что решился на побег из Ясной Поляны…

— Который в его возрасте для него закончился трагически.

— Просто рядовое воспаление лёгких. Его можно было заработать и на катке в Сокольниках. Дело случая…

— Вся наша жизнь — дело случая.

— Да вы — философ, мой дорогой следователь. А от философии до поэзии уже полшага…

— В жизни стихов не писал. Только нудные отчёты для вышестоящего начальства.

— Какие ваши годы, Игорь…

— А какие — ваши?

— Какие ни есть — все мои… Не жалею, не зову, не плачу…

— Есенин?

— Он самый… Мужицкий Пушкин, как сам однажды о себе сказал.

— Почему «мужицкий»? Его и женщины очень любят.

— «Мужицкий» — значит, грубый, не изящный, простонародный.

— Просто народный. Так будет вернее.

Со стороны деревни донеслась музыка.

— Во как в Гуево на поминках гуляют, госпожа писательница! Как у вас дела с сатирическим жанром? Сюда бы Гоголя. Он бы уж точно выдал, как мёртвые души душу живую поминают водкой с пивом нефильтрованным…

Анастасия повернулась к Лаврищеву, сверкнула карими глазами.

— А знаете, Игорь, пойдёмте-ка к Вериному Камню…

— Думаете, вдвоём сдюжим?

— Главное — начать. А там с Божией помощью, глядишь, и сладится… Если с желанием и любовью.

— Вы, Анастасия Зарема, неисправимая оптимистка, — тоже встал с дерева Лаврищев. — В моём положении вы — целебный бальзам для больной души.

— Лишь бы не елей, — улыбнулась Анастасия. — Дайте вашу руку.

Лаврищев протянул писательнице ладонь.

— Тёплая, живая…

— Вы, случайно, не экстрасенс?

— Совершенно случайно — да.

— Тогда, уверен, всё у нас получится. Я в пять лет назад серийного убийцу с помощью экстрасенса Казарян вычислил и обезвредил. Не знаете Казарян Жанну?

Анастасия, не выпуская руки Лаврищева, тихо сказала:

— Настоящих экстрасенсов только я и ещё десять процентов, не считая Казарян, мне совершенно незнакомую личность. Остальные просто притворяются профессионалами. Впрочем, так и в писательском деле. И, наверное, в юриспруденции — тоже.


Через четверть часа они уже были у Вериного Камня. Зарема обняла камень ладонями. Лаврищев хотел было что-то сказать по этому поводу, но Анастасия приложила палец к губам.

— Тсс! — прошептала она. — Не мешайте мне слушать и слышать.

— Камни прошлого молчаливы, — тоже шёпотом ответил Игорь Ильич.

— Вы ошибаетесь, мой милый следователь, — покачала головой Анастасия. — Это гранит, в котором есть и слюда, и кварц… Кварц — это кристалл, который прекрасно записывает информацию…

— И какую же информацию сообщил вам этот уважаемый гранитный валун?

— Тсс! — снова приложила палец к губам писательница. — Он говорит, что много лет назад под этот камень Вера Ивановна Лаврищева положила в жестяной коробочке то самое, о чём она писала в своём завещании…

— Золотой перстень с бриллиантом? — не поверил следователь. — Если бы все мои дела с такой лёгкостью раскрывались, то в СК России нужно брать на работу не профессиональных юристов, а профессиональных экстрасенсов…

— Практика — критерий истины, — возразила Зарема. — Что, исполним волю покойной? До погоста метров пятьсот… Она ведь одна его катила по полю… А нас — двое! Две человеческих силы!

Они долго раскачивали валун, Лаврищев нашёл у дороги обломок оглобли, которую использовал как рычаг. Это сдвинуло камень с мёртвой точки. А когда Верин Камень ответил на их нечеловеческое усердие и нерушимую веру в победу первым пройденным метром, в лучах зааходящего солнца в углублении, где столько лет пролежал Верин Камень, служа путеводной звездой для любого путника, направлявшегося в Гуево, оба увидели коробку. Ржавый металл долго не поддавался, но когда коробка открылась, то из замшевого мешочка, на котором золотыми нитями был вышит двуглавый орёл, символ Российской империи, они извлекли массивный золотой перстень с большим бриллиантом.

— Мать моя женщина! — вырвалось у следователя. — Такого брюлика я даже в музее Госхрана не видел…

Лаврищев нащупал в кармане спички, чиркнул одной — сломалась, достал другую.

— Не волнуйтесь, мы ведь не кур воруем, — пошутила Анастасия.

— Рука моя тверда, — дрожащим голосом ответил Игорь Ильич.

Последняя спичка не подвела. В красно-жёлтом огне сгорающей в светлой ночи спички Лаврищев сумел прочитать надпись, которую ювелир старательно выгравировал внутри кольца — усердие всё превозмогает.

— Налюбовались? — иронично спросила Анастасия, будто речь шла о находке боровика под молодым дубком. — Теперь за работу, везунчик!

Дрожащей рукой следователь засунул пустой замшевый мешочек в карман джинсов, а золотой царский перстень с большим мавстерски обработанным бриллиантом протянул Анастасии.

— Вот, спрячьте у себя… пока, — сказал Лаврищев. — Так, поверьте моему богатому опыту, надёжнее будет.

— Вы меня, Игорь, что — за сейф изволите держать? — иронично спросила Зарема. — У меня в юбке и карманов нет.

— Зато, думаю, есть бюстгалтер, — миролюбиво улыбнулся следователь. — Сейф, конечно, так себе… Но за неимением лучшего, сойдёт.

— А вы наглец, батенька, — в ответ улыбнулась Анастасия и, отвернувшись, спрятала драгоценную находку. — Хранить вечно?

— До востребования.

— Будет сделано, товарищ командир! — приложила руку к голове Зарема.

Игорь Ильич хотел было сказать своё традиционное, что к пустой голове руку не прикладывают, но во время сдержался. Писательница взяла в руки обломок оглобли, которым удалось сдвинуть Верин Камень с «насиженного мечта», в глазах её следователю читалась уверенность и вера в успех их невероятного по дерзости предприятия. Анастасия ловко подсунула свой рычаг под камень, воскликнув театрально-пафосно:

— Ну что? Задача поставлена, за работу, товарищи!

…Только к десяти часам утра, усталые, голодные, но, как раньше писали романисты, счастливые, компаньоны установили Верин Камень на свежей могиле матери Игоря Ильича. Следователь, шатаясь от усталости, перекрестился, глядя на повисшее над дальней посадкой солнце. Потом упал на колени, пачкая светлые брюки могильной глиной, тихо прошептал:

— Мы исполнили, ма, твою последнюю просьбу… Спи теперь спокойно. И пусть наша родная земля тебе пухом будет.

## ПОБЕГ ИЗ ПОТЕРЯННОГО РАЯ

> «Именно в беде
> Рассчитывать мы вправе на успех,
> Нас в счастье обманувший».

> (Джон Мильтон «Потерянный рай»)

Выйдя из кладбищенских ворот, пошли по следам, оставленным от транспортировки гранитного камушка, к месту, где и начиналась эта неподъёмная на первый взгляд работа.

— Как мы его дотащили до погоста, ума не приложу? — признался Лаврищев.

— С Божией помощью, — ответила Анастасия. — Сами же так говорили в начале этого «исторического изволока». А вот и место, на котором десятилетия простоял Верин Камень, указывая путникам верный курс на райский уголок на южной окраине необъятной России…

Лаврищев иронично хмыкнул:

— Базаров, не говори красиво! Какой такой «райски уголок»? Гуево, что ли? Так этот рай давно потерян…Люди здесь не живут, а скорее доживают свой трудный век, смутное время перемен и время безвременья.

— Кто-то теряет, а кто-то находит, — неопределённо ответила Зарема. — Кстати, вон та коробочка из-под монпасье у дороги валяется… Улика, господин следователь? Как по-вашему, по-научному?

Лаврищев улыбнулся и пнул жестянку ногой. Ржавая коробочка, в которой лежал мешочек с вышитым на нём двуглавым орлом, отлетела в придорожную канаву.

— Вот она была и нету, — растерянно улыбнулся следователь, судорожно шаря рукой по карманам джинсов.

— А где мешочек? — растерянно спросил Лаврищев.

— С имперским орлом?

— Именно с орлом…

— Вы его себе в карман засунули.

— Нету ни мешочка, ни орла, — виновато развёл руками Игорь Ильич. — Выпали, наверное, из мелкого кармана при работе…Шьют же, паразиты, штаны такие…

— Хорошо, что заветный перстенёк мне догадались отдать на ответственное хранение, — сказала Анастасия, дотрагиваясь пальчиками до левой груди. — Надёжно, как в сейфах Грефа.


По просёлочной дороге кто-то приближался к ним быстрым шагом, поднимая ногами придорожную пыль.

— Кого это нелёгкая ещё несёт? — озвучила то, что подумал и Лаврищев, Зарема. — Не узнаю что-то…

Игорь Ильич, прищурив глаза, пропел, фальшивя известный мотивчик:

— Я милого узнаю по походке… Это, дорогая Анастасия, по мою душу… Аж из самой Москвы скороход.

Через несколько минут к ним подошёл запыхавшийся от скорой ходьбы Юлиан.

— Здравствуй, отец! — протянул он руку Лаврищеву, впервые назвав его «отцом». Потом молодой человек галантно поклонился Анастасии, пояснив даме: — Я сын Игоря Ильича.

И тут же с места опять в карьер:

— Знаю, знаю, что вы нашли перстень Александра Первого с бриллиантом «Звезда России»! Поздравляю!..

Следователь «сделал круглые глаза»:

— В этом потерянном раю, сынок, новости разлетаются со скоростью света.

Юлиан парировал реплику приёмного отца:

— Не думал я, что ты так лоханёшься… Конечно, на пенсии квалификация постепенно утрачивается, и стальной клинок без употребления быстро ржавеет, но не с такой же космической скоростью, отец!

— Ты, философ, не говори загадками…

— Я утром, как тебе, отец, и обещал, прилетаю из Курска на такси к бабушкиному дому, а там дым коромыслом — полы вскрыты, огород весь в свежих ямах, а какой-то похмельный мужичонка носится с замшевым мешочком, на котором вышит двуглавый орёл, и орёт на всю ивановскую: «Они, суки, нашли этот брюлик! Объегорили нас, сеструха, как последних фраеров, как сраных лохов!» А другой плюгавый мужичонка подвывает ему: «Сейчас бензина по деревне шугану — и на мой «шестёрке» догоним сук подколодных, этого мента с писательницей! Ты, батя, волыну не забудь. Рука не дрогнет пришить волков позорных!». Я сразу понял, кто один из этих двух «позорных волков». Развернулся — и ходу к Вериному Камню. Интуиция, слава Богу, не подвела…

Не успел Юлиан закончить мысль, как из-за берёзовой рощицы на большак выскочила легковушка, оставляя за собой густой шлейф серой пыли.

— Бегите к лесу, через Маруськин лог! — встрепенулась Зарема. — По лесным тропкам их «Жигулёнок» не пройдёт!

— А ты, Анастасия? — неожиданно перейдя «на ты», тревожно спросил Лаврищев. — Эти уроды на всё способны.

— За меня не беспокойтесь! Сами уходите через яругу, а потом лесом, лесом, вдоль границы с Сумской областью… Они пограничников испугаются, стрелять, по крайней мере, не решаться…

Юлиан уже был в ста метрах от дороги, продираясь к лесу через бурьян, который буйно разросся в Маруськином логу.

— Отец! — крикнул Юлиан, обернувшись. — Это не кино! Это жизнь. Или хочешь, чтобы тебе эти уроды дырок в твоём бренном теле наделали?

Раздрызганная «шестёрка» была уже почти рядом, когда Игорь Ильич, чмокнув на прощанье писательницу, забыв про «Звезду России» и все на свете, ринулся в «пампасы» спасать свою самою большую драгоценность — жизнь.

## НИТЬ АРИАДНЫ. Из неоконченных воспоминаний Игоря Ильича Лаврищева

> «Как грустно: я нашёл то, что искал, но мне это больше не нужно».

> (Девид Митчел, «Сон № 99»)

Сухой звук выстрела, тупой удар в затылок, вспышка невыносимой боли, как удар оголённого высоковольтного провода по всему телу… Вот и всё, что осталось в моей простреленной памяти.

* * *

… Я с трудом разлепил тяжёлые веки. Где я? Пытаюсь определить своё положение в пространстве и во времени. Ничего не помню. Значит, ничего и не понимаю.

Ощупываю себя, как чужого, незнакомого мне человека. Так, начинаю соображать: голова забинтована, почти до самых бровей. Кромку бинта расплывчато, не в фокусе, но всё-таки видят мои глаза. Значит, со зрением более или менее всё в порядке. А слух? Какая-то звенящая, пугающая тишина вокруг меня. Я сам — на железной кровати, выкрашенной белой краской, которая уже успела пожелтеть от времени. На пододеяльнике — казённый штамп. Рядом ещё такая же койка, аккуратно заправленная, но пустая. С трудом поднимаю глаза: в центре потолка матовый плафон с матовой лампочкой. Стены с вылезающими из них розетками и выключателем — голые, выкрашенные унылой краской цвета детской неожиданности. Стена, что напротив меня, забрызгана чем-то бледно-красным. Огромное расплывающееся пятно.

Я напрягаю зрение, чуть прижмуривая глаза. Теперь пятно в виде амёбы из школьного учебника я вижу в нормальном фокусе. Это немного успокаивает меня: значит, потеряно ещё не всё.

Но непонятно главное: почему эта нелепая шапка из бинтов надета на мою звенящую голову?

Так, пытаюсь я собрать в голове пазловую картинку. Судя по казённой обстановке, я в какой-то больничке… Захудалом районном лечебном учреждении. Моя голова звенит, будто в неё спрятан набатный колокол, по которому время от времени кто-то назойливо до тошноты ударяет колотушкой, обёрнутой в вязкий для звука мягкий войлок.

…Я поворачиваю голову в сторону окна. Я чувствую боль. Наверное, думаю я, это всё-таки хорошо. А вот ног и рук я не чувствую. И это, думаю я, плохо. Очень плохо.

За окном — день. Я вижу свет — и уже только это хорошо.

…Что-то затарахтело и зазвенело в коридоре, будто кто-то после надоевшего праздника тащил по полу в пункт приёма сумку с пустыми бутылками. Потом скрипнули несмазанные петли двери. Это хорошо, что я слышу звуки жизни, подумал я. Простые звуки самой настоящей жизни этого города. Эти голоса и подголоски живой жизни лишний раз убеждали меня: нет, я не бредил. И я не сбрендил.

— Эй ты, недострелённый! — услышал я над собой весёлый женский голос. — Давай-ка на укол!

Я открыл глаза. Медицинская сестра, — в меру упитанная (что называется, кровь с молоком!) блондинка лет тридцати, в подрезанном выше толстых белых коленок свежем халате, возилась с кронштейном для капельницы. На металлическом столике на растопыренных колёсиках между пузырьков лежали шприцы. Столик со шприцами и лекарствами, как я понял, сестрица прикатила по мою душу.

Я попытался поздороваться, но опять получилось лишь нечленораздельное мычание.

— Жив, курилка… — низким грудным голосом не то спросила, не то констатировала она. — Ты лежи, лежи, дед. Не болтай.

Я моргнул вместо ответа. Это означало — «да». И перевёл взгляд на окно.

— Какой это город? — прочитала она вопрос в моих глазах. — Ничего не помнишь? Ясное дело — амнезия после огнестрела в область головы…

Она заправила шприц лекарством, вздохнула.

— Не бойся, больной, у меня рука лёгкая…

Я с трудом повернулся на бок и бросил виноватый взгляд на медсестру.

— Забыл, куда уколы ставят? — покачала она головой. — Сейчас всё вспомнишь… Может, ещё и пожалеешь, что вспомнишь… Так, не дури! Поворачивайся на живот, увалень!

Я попробовал выполнить команду своего командира, но только горестно вздохнул и покачал головой.

— Не можешь, больной? Ладно…

Положив шприц на поднос, она улыбнулась:

— Как говорила моя бабушка, царство ей небесное, и тяжело нам живётся, а умирать не хочется.

Сестричка, отбросив одеяло, профессионально перебросила моё тело в пространстве так, чтобы моя филейная часть оказалась вверху, в выгодной для неё позиции.

Я застонал.

— Ах, какие вы, мужики, нежные!..

Честно признаюсь: я с радостью ощутил и смазку холодным спиртом, и комариные укусы двух уколов. Боль вернулась, подумал я, вернётся и память. Чувствуешь боль — значит жив. Чувствуешь чужую боль — значит человек. Где я слышал эти слова? А ведь слышал. И не очень давно…

— Так, укладываемся на спинку… — прервала сестра мои разбегающиеся мысли, безупречным борцовским приёмом укладывая меня на лопатки.

Я снова замычал — от боли и безызвестности. Что же со мною случилось? Уж не ночной кошмар всё это, что сейчас происходит?

— Молчи, говорун! — улыбнулась она. — В твоём положении трындеть вредно. Тебя наши погранцы к нам в больничку привезли. Сказали, что на нашей стороне нашли. Рядом с охраняемой погранзоной. Лежит, мол, труп гражданского лица. В уазик неизвестное гшражданское лицо — и к нам, в суджанскую ЦРБ.

Я снова замычал, пытаясь спросить сестричку о главном.

— Служба просила позвонить, если выкарабкаешься. Капитан Жук, — она коротко хохотнула, назвав фамилию пограничника, — лично мне свой телефон на бумажке написал. Положено, мол, допросить, кто таков, с какой целью и чего ради оказался рядом с границей между Россией и Украиной. Документов-то у тебя никаких не обнаружили. Денег тоже. С вывернутыми карманами валялся. Он сказал, чтобы позвонили, когда в себя придёт «неизвестное гражданское лицо». А что ты сейчас этому Жуку сказать можешь? Му да му, а что к чему даже я не пойму…

Медицинская сестра снова рассыпалась мелким смехом, стыдливо прикрывая рот с заметной щербинкой в верхних зубах.

— Ты, седой, прости за мою отвязанную мову… Уныние, сказано в одной умной книге, есть грех смертный.

Говорунья лукаво подмигнула мне.

— Не обижаешься, что Седым прозвала?

Я чуть заметно покачал головой: мол, называй хоть горшком, только в печку не ставь.

Сестра выверенными движениями, доведёнными до автоматизма, стала готовить капельницу к работе, продолжая тарахтеть, пересыпая свою речь южными диалектными словечками и мягко «гекая», как это делают в порубежных русских городках и селениях, граничащих с Украиной:

— Ангел твой, думаю, сподобил того хлопца пощупать пульс — а он жив оказался, труп-то! Человек без паспорта. Одна пуля в голове — вот и вся твоя, милок, документация.

Я часто заморгал глазами, замычал, пытаясь спросить: «Какое время на дворе? Лето? Осень?».

— Говорю тебе: молчи, пока речь и память Николаич не вернёт. — отозвалась общительная медсестра. — Ишь, разболтался! А ведь дважды на операционном столе копыта откидывал. Про клиническую смерть слыхал? Так вот, с того света Николаич тебя дважды вытаскивал. Николай Николаевич, теперь, несмотря на свою молодость, твой крёстный отец.

Она взглянула на моё лицо.

— Он тебя, пожалуй, в два раза моложе… Но ведь отцов не выбирают. А в твоём положении даже крестных. Только я вот чего думаю: просто так в людей у нас не стреляют. Если с той стороны, то война, дед, дело молодых. Я думаю, что бандюки тебя, болезного, подстрелили, раз с вывернутыми карманами лежал в кустах. Обчистили и бросили, решив, что копыта откинул. А ты — живучим оказался, жилистым.

Сестра приготовила капельницу.

— Ну, как — там? Есть жизнь после смерти? Чего моргаешь? Может, и правда, есть… Проверить всегда успеем…Тут торопиться не треба…

Она перетянула мою руку жгутом и ловко поставила капельницу, с первого раза попав в слабую от потери крови вену. И в полголоса приятно пропела, следя за частотой падающих капель:

— Кап-кап-кап из ясных глаз Маруси…

Медсестра улыбнулась:

— Меня Марусей зовут. Мария, значит, по паспорту. Не замужем… Как правильно сказать: опять или снова? Такой вот у меня смешной жизненный юмор. А ты чего такой серьёзный? Радоваться должен, что живой. Николаич чудо свершил, можно сказать.

Я растянул губы, пытаясь улыбнуться, но вернувшаяся ко мне боль тут же прострелила мышцу в районе щеки. Я невольно застонал и потерял сознание.

* * *

Уколы и Марусина капельница делали своё дело: мысли переставали путаться и заплетаться. Боль уходила, и они тоже успокаивались, как и я. Голова ещё раскалывалась, но уже не так. Красный туман ушёл, в башке не стучало, не грюкало — видно, черти со своими молоточками явно приустали в своей изуверской работе.

Я разлепил всё ещё тяжёлые, будто налитые свинцом, веки — надо мной склонился человек в белом халате. Через очки в дорогой модной оправе меня изучали умные молодые глаза.

— Ну, вот и хорошо, — сказал доктор, по всему тот самый «Николаич», о котором мне прожужжала уши сестричка Мария. — Во сне дети растут, а больные выздоравливают.

— Как? — прохрипел я.

На этот раз моё мычание получилось почеловечнее, почленораздельнее, что ли… Но человеческой речью эти звуки назвать было нельзя. Между тем, человек в белом халате, как мне показалось, понял, что я хотел услышать.

— О том, как вы сюда попали и где вас угораздило, будем вспоминать вместе. Но попозже. А пока давайте знакомиться. Я — ваш доктор, — сказал он голосом, которым разговаривают с маленькими детьми и тяжело больными. — Меня зовут Николай Николаевич, фамилия Ничипоренко. А вот кто вы? Вспомнили?

В ответ я чуть заметно покачал головой.

— Ничего, ничего… Амнезия торопливых не любит. Всему своё время.

Врач отключил капельницу, вытащил иголку из моей слабой вены, взял мою вялую руку в свою и, глядя на свои старенькие часы, посчитал удары моего сердца.

— Угу, — кивнул он неопределённо. — Вспоминайте, уважаемый, вспоминайте. Времени после операции прошло достаточно. Как говорится, время лечит, но медстрах торопит даже беспамятных. А у вы у нас не только без ФИО, но и без полиса… Чего чиновники, что б они намочились, оч-чень не любят.

Я виновато смотрел на Николая Николаевича, вспоминая до головной боли своё имя.

— Ну-ну, не нужно так напрягаться!.. Амнезия, конечно, как и одиночество, сука. Но напрягом её не пробьёшь. Делайте всё, как я скажу — и память обязательно вернётся. Но торопить события не будем.

Он измерил моё давление, послушал сердце, бережно поправил повязку на голове.

— И не волнуйтесь — я вас в обиду ни медстраху, ни амнезии не дам. Вспоминайте то, что помнится… Помните детство, первую школьную любовь? Ради Бога, начинайте отсчёт от этой точки.

Николай Николаевич, протянув неопределённое «м-да-а…», он неожиданно продекламировал:

— Свой путь пройдя чуть больше половины, вы оказались в сумрачном лесу…

«Господи! Что-то очень знакомое, чуть перефразированное, но хорошо мне знакомое!..»

— Продирайтесь, продирайтесь через этот лес, цепляясь за свои воспоминания, — порекомендовал лечащий врач.

Я замычал, пытаясь сказать: «А речь, речь когда вернётся?»

— А вместе с памятью и речь, — улыбнулся Николай Николаевич, каким-то невообразимым образом понимая моё мычание. — Всё возвращается только к тем, кто умеет ждать.

Он поправил шапочку, мельком глянув в своё бледное отражение в окне.

— Лежите тихо, смирно…Подселять к вам никого не будем — медстрах, повторяю, не дремлет, но вы у нас — особый случай. Мой, можно сказать, случай. Я, господин инкогнито, диссертацию пишу по амнезии.

Ничипоренко говорил без смягчения «г», без диалектных словечек.

— А для вашего общения с лечащим персоналом, — продолжил «русский хохол» Ничипоренко, — Маруся принесёт вам тетрадку и ручку. Вы ведь сможете писать?

Я выпростал правую руку из-под простыни, поднял её вверх и пошевелил пальцами.

— Прекрасно! — улыбнулся Николай Николаевич. — Всё намного лучше, чем даже можно было предположить, когда вас, уважаемый, выхаживали в реанимации.

И, уже взявшись за ручку двери, доктор бросил на прощанье:

— Вам сестра Мария сейчас тетрадку принесёт. И ручку. Будете и моторику, и память тренировать. Пишите, что вспомните. И то, что вспомнится, выведет вас в день сегодняшний. Как нить Ариадны вывела из подземелья, кажется, Геракла. Был такой греческий герой в античные времена.

Через некоторое время Маруся принесла мне тетрадку, школьную шариковую ручку и тихо вышла из палаты, прыснув в кулачок у двери: «Пишите поинтересней, писатель!»

Она выпорхнула из палаты, как воробушек из клетки. А я, глядя на тетрадь, подумал: «Писать пока тяжело. Буду думать, спать, вспоминать, а потом, когда всё у меня наладится, подробно опишу всё, что вспонится. И заголовк дам ничипоренковский — «Нить Ариадны».

* * *

В коридоре послышался грохот раздолбанной колесницы, потом таран — и широко отворилась дверь моей одиночной палаты. Медицинская сестра милосердия Мария вкатила тележку с обедом. На треснувшем пластиковом подносе, рядом с тарелками, лежали синяя общая тетрадь и простенькая шариковая ручка, которую принято называть «школьной».

— Жив, курилка? — с порога весело спросила Маруся. — Щас ням-ням будем делать? Кушать, браток надо… Чтобы жить.

Она, отпихнув ногой штатив для капельницы, придвинула к кровати свой мобильный столик, села на краешек матраса и, подсунув мне под подбородок белое вафельное полотенце, зачем-то помешала ложкой жидкий супчик в глубокой тарелке.

— Не вспомнил себя? — спросила девушка.

Я утвердительно замотал головой.

— Да-а? — обрадовалась сестричка. — Как ФИО? А то лежишь себе уже столько, без имени и племени… Как зовут-то?

Я замычал, глазами показывая на тетрадь.

— Без переводчика не понять, — вздохнула Маша. — Поешь, потом напишешь.

Я отрицательно покачал забинтованной головой.

— Ешь, ешь, а то откуда силы брать?

Она вложила в мою руку ложку, но я отбросил её. Ложка звякнула, ударившись о спинку кровати.

— Ладно, пиши, Седой, — наконец сдалась Маруся. — Обрадуем Николаича!

С этими словами она вставила ручку в пальцы моей руки и открыла тетрадку.

Ручка дрожала в моих слабых пальцах, но я всё-таки вывел уродливыми каракулями: СТРАННИК.

— Странник? — разочарованно прочитала она кривое слово.

Я кивнул. Удивительно, но я вспомнил своё школьное прозвище. Почему так прозвали одноклассники — не помню. А прозвище вспомнил.

— Так это не имя и даже не фамилия. Кличка? Или как там у вас — позывной.

Я победно улыбался.

— Ты давай не кобенься! — погрозила мне пальцем сестричка. — Старый, что малый… Ты давай ФИО, имя и фамилию вспоминай! Телефон родных и близких, кому Николаичу позвонить можно будет…

Я виновато улыбнулся: мол, прости, Маруся, ещё не вечер…

— Ладно, прогресс налицо, — подбодрила девушка, меняя в моей руке ручку на ложку. — Давайте-ка, больной, обедать…

Она покормила меня гороховым супом, остывшими пюре с тощей котлеткой. Потом я сам выпил стакан компота из сухофруктов, чертовки устал и, кивком головы поблагодарив Марусю за её старания и доброе сердце, поудобнее устроил снова загудевшую голову на подушке.

— Спи, боец! — шутливо приказала медсестра. — Спи и вспоминай дальше… Особо не напрягайся: амнезия — ты же знаешь — торопливых не любит.

* * *

Маруся, гремя тележкой с пустой посудой, удалилась. Я бросил взгляд на синюю тетрадь, в которой пока была одна непонятная для всех запись «странник», но я был уверен: это та ниточка, нет — это не ниточка. Это — нить. Нить Ариадны! Именно — нить Ариадны. Потому что она меня вытащит из чёрного лабиринта беспамятства… А придёт время и на её страницах появится всё, что я вспомнил, о чём передумал тут, в районной больничке.

* * *

Шёл десятый день моих воспоминаний, моего виртуального «плюсквамперфекта» — давно прошедшего времени, без которого не бывает времени настоящего. Николай Николаевич наведываясь в мою одиночную палату, первым делом кивал на лежащую на тумбочке тетрадь:

— Ну, что вспомнили, уважаемый Странник, что-либо такое, проливающее свет на вашу загадочную личность. Конечно, амнезия торопливых не жалует, но боюсь, что очередная проверка Медстраха грозит нам с вами, господин Странник, бо-о-льшими неприятностями…

Я оптимистично кивал и писал, уже человеческим, а не куриным почерком: «Нить Ариадны выводит меня из провала. Ещё немного, ещё чуть-чуть!»

— Ну-ну, — отвечал Николаич, прочитав мою очередную запись, и измерял мне давление, щупал пульс, оттягивал веки и осматривал рану на голове, когда Мария меняла повязку. — Нить Ариадны… Да вы просто писатель, друг мой! Только не сильно тяните за нить… Не оборвать бы спасительную для всех нас ниточку воспоминаний вашей доброй Ариадны…

* * *

В один из дней я вспомнил, что служил срочную службу в ГСВГ — группе советских войск в Германии. Да-да, именно так. Возил командира тридцать третьего артполка подполковника Стоногу. Такая у него была фамилия — Стонога. На газике я возил в музыкальную школу его сына, Сашку и аккордеон «Вельмайстер», на котором Сашка обучался игре у немки, в частном лицее. Удивительней была эта старая учительница музыки — фрау Мария. Она жила в трёх кварталах от военного городка, в старом двухэтажном особняке, где со своим старым мужем открыла частную музыкальную школу. Оба они давным-давно, ещё до войны с нами, закончили Ляйпцигскую консерваторию. Муж фрау Марии по имени Фридрих (за глаза я называл его «Энгельсом») — старый седой немец с обвислыми, как у украинского казака, усами — «преподавал скрипку». А фрау Мария — аккордеон. Сперва я сидел в своём военном «козлике», поджидая окончания урока, но потом фрау Мария стала меня приглашать в просторный холл на первом этаже. Там я чинно сидел на мягком диване и слушал Сашкины гаммы и этюды.

Супруги, вспомнил я, очень гордились своей музыкальной профессий. Об этом свидетельствовали их дипломы, с любовью заключённые в тонкие лакированные рамки. Дипломы в этих щегольских рамках висели на стенах холла их музыкального лицея. В обучении музыке они не отказывали никому. В том числе и детям советских военных. Наш народ — не только самый весёлый народ в мире. Он ещё, думаю, и самый певческий, очень музыкальный. По крайней мере, русских учеников у фрау Марии всегда было больше, чем немецких. С ними старая немка работала уже много лет, наверное, с тех пор, как немецкий городок, дай Бог памяти, под названием Стендаль, по Потсдамскому соглашению отошёл к советской зоне оккупации. Русский язык фрау Мария знала не хуже нашей суджанской географички, которая путала падежи и вообще была косноязычной со скудным словарным запасом. Фрау Мария не была космополиткой. Она любила язык Гёте и Шиллера. И частенько со мной, рядовым солдатом, военным водителем, фрау Мария говорила только по-немецки. Считала, наверное, что стыдно молодому русскому парню служить в Германии и не научиться более или менее сносно изъясняться на её языке.

Сашкины родители, супруги Стоноги, думаю, что тоже понимали музыку (это искусство самое интернациональное из искусств), но любили только украинские и русские народные песни. Эти же песни, к моему удивлению, любила и фрау Мария. За несколько месяцев она научила Сашку Стоногу не только играть простенькие по гармонии «Катюшу» и «Крутится, вертится шар голубой», но командирский сынок под её талантливым руководством наизусть выучил «Чардаш» Монти.

— Теперь мне не стыдно включить тебя, Заша, в программу итоговых выступлений моих лучших учеников, — сказала фрау Мария довольному Сашке. И вручила пацану сусальную немецкую открытку с весёлым краснощёким аккордеонистом в коротких кожаных штанах на помочах. На обороте по-русски с орфографическими ошибками было написано: «Приглашаем Фас на бальшой концерт фаших детей».

Родителей Сашки Стоноги я привёз за полчаса до концерта. Стонога был родом из Харькова, сам неплохо играл на баяне.

Фрау Мария гостей угощала жидким чёрным кофе из большого фарфорового кофейника, украшенного искусно выписанной на нём мадонной с младенцем на руках. И всем предлагала свою выпечку — тёмно-коричневые печенюжки, пряно пахнувшие корицей. Сашкина мать прихлёбывала холодный несладкий кофе, осторожно откусывала от жесткого печенья крохотные кусочки и вежливо нахваливала:

— Вкусные пряники!

— Данке шён, — улыбалась одними глазами фрау Мария.

— Вкусно, очень вкусно! — говорила она и демонстрировала свой «безупречный немецкий: — Гут! Зер гут, фрау Мария!

Фрау Мария попыталась занять разговором её молчаливого отца. Но тот, остановившись у стены, где рядом с консерваторскими дипломами в рамках висели фотографии двух молодых немцев, в солдатской форме «Вермахта», стоял набычившись и катал желваки на крутых скулах. Из коротких бесед с фрау Марией я знал, что это её сыновья, погибшие в сорок третьем году под Курском. На войне как на войне…Одно бросалось в глаза — сыновья её были сняты, как тогда выразился подполковник, в «фашистской форме». За год службы в ГСВГ я неплохо изучил своего начальника и не удивился, что именно эти фотографии привлекли внимание подполковника.

— Это Курт, младший сын, — сказала фрау Мария, погладив сухими длинными пальцами фотографию. — А это Фриц, мой старший.

— Угу, — буркнул Стонога. — И где же они… ваши Фрицы, сейчас?

— Там, — подняла глаза к люстре фрау Мария. — На небесах, думаю, гер офицер. Оба погибли. На дуге, так она у вас называлась… Где-то там, под Курском, в русской земле лежат сыновья мои.

Она глубоко вздохнула и поцеловала каждый портрет в отдельности.

— Я сам из-под Курска, — глядя поверх головы фрау Марии, выдавил из себя подполковник.

— Тоже под Курском воевали, гер офицер? — тихо спросила фрау Мария.

— Берлин брал, Прагу брал, — буркнул Стонога. — И под Курском тоже воевать довелось…

Он подумал и добавил:

— Землю свою защищал…Свой отчий дом, можно сказать!

— Понимаю, гер офицер, — проговорила фрау Мария каким-то извинительным тоном.

Подполковник опять покатал желваки на крутых скулах, глядя на портреты её сыновей, сказал с хрипотцой в голосе:

— Не понимаю, зачем все эти курты и фрицы к нам лезли?… Вам что — своей фатерлянд не хватало?

Фрау Мария вздрогнула, как от выстрела, промолчала, потупив взгляд.

— У нас, знаете ли, кто придёт с мечом, тот от меча и погибнет, — добавил подполковник. — Сидели бы в своей Германии, кофе попивали бы свой, пряники жевали — и были бы живы, ваши Курт с Фрицем. И тысячи наших Иванов были бы живы…

Фрау Мария виновато посмотрела на подполковника Стоногу, потом перевела взгляд на фотографии сыновей и почти прошептала:

— Это Гитлер виноват… Они — солдаты, а солдатам всегда приказывают политики… У любого солдата, конечно, есть свой фатерлянд, но есть и свой долг, присяга…

— Старая песня! — оборвал фрау Марию Стонога. И неожиданно для меня процитировал песенку Окуджавы, которая в то время часто звучала перед советскими фильмами в солдатском клубе:

— «Иду себе, играя автоматом… Как просто быть солдатом, солдатом…». Так, что ли? Это не я! Это Гитлер, Гимлер, Геббельс со своей бесовской пропагандой во всём виноваты… А где был народ немецкий, с его великой культурой, наукой и литературой? Где был ваш хвалёный пролетариат, который провозглашал Веймарскую республику, а потом сжигал в печах Бухенвальда женщин и детей?… А теперь — что? А?

Мой начальник разошёлся не на шутку. Шея его налилась кровью, покраснела, глаза побелели… Так, насколько я помнил, Стонога всегда входил в раж. Но что я тогда мог сделать? Каждый был прав по-своему. Но мне всё-таки стало жаль немецкую учительницу. Она смогла простить. Стонога — нет. И потому я был на стороне фрау Марии. Великое человеческое качество — уметь прощать бывшим врагам своим… Память должны быть, как и сердце, милосердна.


Верить, терпеть, прощать и любить… Великая мудрость христианской жизни. Откуда в моей простреленной башке эти слова? Кто их мне туда их вписал? И зачем? Ведь мы так и не научились прощать. А без прощения нет ни веры истинной, а главное — нет и быть не может Любви, второго имени Бога…

* * *

Мой добрый доктор Ничипоренко, прочитав мои воспоминания, только почесал уже наметившуюся лысину.

— Да вы просто писатель, батенька! Вот ведь он, парадокс памяти — что было сорок лет назад помнит всё в мельчайших деталях, а что было месяц назад — полный провал. Вакуум. Стоногу какого-то вспомнили в мельчаших деталях, а свою фамилию вспомнили? Кто вы, господин писатель?

Я, уже вступивший в славные ряды «ходячих больных», подошёл к Николаичу, виновато посмотрел ему в глаза и сказал:

— Простите меня, не помню…

Врач только махнул рукой. Глядя на меня, Ничипоренко вздохнул:

— Я и следователю сказал, что пока рано снимать с больного показания. Какие показания, если он сам себя не помнит?

Слова, прозвучавшие за несколько минут — «писатель», «следователь» — как маячки о чём-то просигналили моему мозгу. Вот только о чём? Этого я не знал.

Ничипоренко попросил меня встать у белой стены, где краснело «амёбное» пятно. Я удивился просьбе лечащего врача, но молча встал. Как на расстрел встал. Как тогда, в своём сне-были, когда обер-лейтенант Фридрих Ланге расстреливал меня у речки Псёл, в котором поласкала бельё ещё не родившая меня моя мама…

— Не надо бледнеть, — засмеялся Николаич. — Я не собираюсь вас расстреливать. Просто сделаю снимок на свой смартфон и отправлю его по электронке на областное телевидение. Пусть пару раз покажут в эфире. Быть может, кто-то вас и опознает.

* * *

В тот день я родился в третий раз! Именно так: первый раз, как было зафиксировано в метрике, второй раз — благодаря Николаю Ничипоренко, а в третий, когда в палату… нет, не вошла, влетела будто на невидимых крыльях своего ангела-хранителя Зарема.

— Игорь! — закричала она от порога палаты. — Игорь, милый, как я рада, что ты живой.

Вслед за ней вкатился маленький пухлый человек с папкой под мышкой.

— Разрешите представиться — следователь Ганин, — сказал колобок, поправляя сползавшие с пивного животика старомодные брюки.

Он тут же открыл папку и стрельнул глазами в раскрасневшуюся Анастасию:

— Как вы сказали? Игорь? А фамилия?

— Игорь Ильич Лаврищев, — в свою очередь представился я, вспомнив всё, что произошло со мной этим летом, уже уходящим в историю, которая нашла свою нишу, свободную ячейку в моей продырявленной памяти. — Тоже следователь, хотя и бывший.

— Василий Петрович, дорогой вы наш суджанский Шерлок Холмс, — пряча иронию, обратилась к колобку Анастасия. — Оставьте нас на минуточку. Очень вас прошу. Я думала, что уже никогда не увижу этого человека… Вы должны меня понять.

— Понимаю, — вздохнул Ганин, откатываясь в коридор.

— Не обижайтесь, пожалуйста, Василий Петрович, — бросила ему вслед Зарема. — Вы потом расскажите потерпевшему, кто и зачем в него стрелял.

— А я пока и сам этого не знаю, — уже из больничного коридора отозвался суджанский следователь.


…Анастасия не шла ко мне летела, как в замедленной киносъёмке. В руках три белых розы. И невольно в голове всплыли блоковские строчки… Нет, не о прекрасной незнакомке, а совершенно, казалось мне, тут неуместные — «В белом венчике из роз впереди Иисус Христос», из «Двенадцати». Да почему неуместные, если Любовь — второе имя Бога?!. И я тоже распахнул руки для объятий. Я вспомнил, что давным-давно полюбил эту женщину. В своих вещих снах, в таком долгом ожидании простого, но не всем доступного счастья…Судьба, казалось, уже была готова поцеловать меня в темечко. Ведь любви, если верить классику, все возрасты покорны…

— Твой сейф тебя не подвёл, — целуя меня в небритую щёку, прошептала писательница. — Вот…

И она достала из потаённого женского местечка на груди царский перстень с сияющим бриллиантом «Звезда России».

— Нужно будет сдать в Госхран, — прошептал я ей на ушко, пахнувшее хорошими духами. — Это сокровище принадлежит государству, России…

— А законные 25 процентов? — подняла она на меня блестящие от слёз радости глаза.

— А вот 25 процентов — наши. По закону, — рассмеялся я, наблюдая за счастливой и будто помолодевшей Анастасией.

В дверь без стука вошёл доктор Ничипоренко. Зарема, как заправский фокусник, тут же зажала ладошку и «Звезда России» исчезла в её надёжном «сейфе».

— А у меня ещё одна большая радость, которую спешу вам, Игорь Ильич, сообщить! — воскликнул Николаич, приветливо кивнув писательнице.

— Что же за день такой, счастливый!.. — радостно выдохнул я, ожидая от Ничипоренко хорошую новость. — За что мне всё это, доктор? Я не выдержу столько счастья на один квадратный метр одиночной палаты.

— Выдержите! — улыбнулся врач. — Только что до меня дозвонились из Суджанской полиции. Там, оказывается, тоже искали без вести пропавшего гражданина Лаврищева… По заявлению жены и сына пропавшего без вести гражданина Лаврищева…

— И что?… — упавшим голосом спросил я.

— Радуйтесь, Игорь Ильич! К вам едет ваша супруга с сыном…


В палате повисла пауза.

— Что-то вы приуныли, больной, — растеряно протянул Николай Николаевич.

— Вот так всегда, — ответил я своему доктору. — Только собираешься начать новую жизнь, курить бросить, зарядку начать по утрам делать, а тут — бац! И кто-то будто сглазит тебя… И снова на круги своя, как осенний листок, несёт меня ваш ветер перемен…

Николай Николаевич потрогал мой лоб и тревожно спросил:

— Вы что, больной? Плохо себя чувствуете?

— Очень плохо, доктор, — ответил я. — Говорил же вам, что я не телегеничный, что не нужно меня по ящику народу показывать… Нет, показали вопреки всему. И проклятая амнезия, кажется, возвращается.

— Ничего, ничего, — энергично успокоила моего доброго крёстного отца Николая Николаевича Анастасия. — Теперь, доктор, я возьмусь за его полное выздоровление.

> Август 2016-го,

> г. Курчатов,

> Курская обл.

# Примечания

1

Сутана — верхняя католическая одежда с длинными рукавами католического духовенства, носимая вне богослужения.

2

Я люблю маму и жизнь, даже если иногда мне и не так хорошо с ней (нем.).

3

Миссия — здесь: посольство.

4

Капитан-исправник — в дореволюционной России начальник полиции в уезде.

5

На войне как на войне (фр.).

6

Аматиевская скрипка — одна из скрипок производства семьи знаменитого скрипичного мастера Амати.

7

Педантичная — здесь: требующая буквального и слепого выполнения своих указаний.

8

Privatissime (лат.) — здесь: частным образом

9

Святой Андрей, покровитель России (лат).

10

Разрешите мне говорить по-немецки (нем).